Алексей Григорьевич Атеев 
Карты Люцифера

Алексей Атеев
Карты Люцифера

Глава 1
SUB ROSA

В чем дело? Кто зовет меня из преисподней щели?
Ты кто? Ты театральный маг иль маг на самом деле?
А если театральный ты, ты сам того же мнения,
Что старый хлам все дьяволы, волхвы и привидения.
Карло Гоцци «Любовь к трем апельсинам» 
9 мая 1945 г. Прага

Громадная комната, скорее зал, казалась наполненной мраком. Какое время суток за ее стенами: утро, день, вечер – не поддавалось определению, здесь царила ночь. Непонятно, имелись ли в помещении окна. За тяжелыми драпировками их проемы практически не угадывались. Правда, одно место в комнате – массивный письменный стол – было слабо освещено. Источником света являлся вычурный бронзовый канделябр в виде обнаженной женщины с факелом в руке. Электрическая лампочка, вделанная в факел, горела вполнакала, к тому же беспрестанно мигала. Однако человеку, сидевшему за столом, освещения, видимо, вполне хватало. Он задумчиво разглядывал разложенные на столе игральные карты. Впрочем, были ли эти пестро раскрашенные листки на самом деле картами? Значительно крупнее обычных, они скорее напоминали средневековые книжные миниатюры, столь искусно были выполнены рисунки. Карты сверкали и как бы самостоятельно излучали свет. Краски искрились и переливались всеми цветами радуги, словно состояли из микроскопических драгоценных камней: сапфиров, рубинов, изумрудов…
Человек взял со стола один листок и поднес к глазам. Он изображал некое рогатое существо с козлиными ногами. Все остальные части тела имели вполне человеческие очертания. По бокам существа стояли на коленях две обнаженные фигуры – мужчина и женщина. Цепи от их ошейников существо сжимало в своих лапах.
Некоторое время человек, сидевший за столом, разглядывал карту, потом с презрительной гримасой отшвырнул ее прочь. 
– Опять ты, – равнодушно сказал человек. – Считаешь, что тоже держишь меня на привязи? Посмотрим… 
В эту минуту где‑то за пределами комнаты раздался приглушенный грохот, и здание явственно тряхнуло. Мелодично забренчали подвески хрустальной люстры, упала на толстый ковер, а посему уцелела китайская ваза. Лампа последний раз мигнула и вовсе погасла. 
Человек скрипуче засмеялся, поднялся и что есть силы рванул оконные портьеры. Они рухнули вместе с гардинами. Комнату залил яркий солнечный свет. Мужчина выглянул в окно. На чистенькой улочке, вдоль которой в два ряда выстроились богатые виллы, царило полное безлюдье. Вновь раздался грохот взрыва. 
– Пора, – произнес мужчина, сбрасывая шелковый халат. 
На вид ему можно было дать лет пятьдесят. Атлетическое телосложение, рост выше среднего, светлые волосы с едва заметной проседью и серые глаза явственно указывали на арийское происхождение. Мужественность лица подчеркивал шрам на левой щеке. Несколько портила внешность лишь чрезмерно развитая нижняя челюсть, но, возможно, для кого‑то она лишь усиливала ощущение волевого, непоколебимого характера. Мужчина подошел к столу, небрежно смешал карты, собрал их в колоду, которую, в свою очередь, положил в затейливого вида шкатулочку, как раз под размер колоды. Потом налил из стоящей тут же пузатой бутылки с надписью «Martell» половину хрустального стакана темно‑янтарной, маслянисто поблескивающей жидкости, залпом выпил… Черты лица заметно разгладились, жесткие складки в уголках рта почти исчезли. Он расслабленно улыбнулся, потом подошел к тумбе, на которой стоял массивный «Telefunken», щелкнул тумблером, повернул колесо настройки. Стрелка поползла по шкале, послышалась английская, затем русская речь. Чайковского тут же сменил джаз, синкопы которого мгновенно перекрыл Бетховен. 
Наконец человек нашел то, что искал. Из динамика раздались гортанные слова немецкого языка. Человек пару минут вслушивался в взволнованную скороговорку диктора, сообщавшего, что война закончилась, и приказывавшего частям германского Рейха сложить оружие, потом презрительно хмыкнул. Лицо его вновь обрело утраченную после коньяка жесткость. 
Человек подошел к громадному гардеробу, распахнул его створки, извлек висевший на вешалке эсэсовский мундир и стал неторопливо одеваться. Судя по знакам различия, он имел звание бригадефюрера. Человек придирчиво осмотрел себя перед зеркалом, в довершение нацепил на бок кортик, щеткой смахнул несуществующие пылинки, потом извлек из кобуры «парабеллум», зачем‑то дунул в ствол… 
В эту минуту на улице послышался шум подъезжающего автомобиля, затем громкая русская речь. Человек вновь выглянул в окно, удовлетворенно кивнул и пошел к двери. 
Перед входом в виллу остановился молодой боец, почти мальчик. Он с любопытством рассматривал фасад, украшенный затейливой лепниной. Похоже, он вовсе забыл об опасности, возможно, подстерегающей за резной дубовой дверью. Человек в эсэсовском мундире не спешил выходить наружу. Однако он повел себя довольно странно: поднял напольную вазу и швырнул ее о стену, словно нарочно желая привлечь к себе внимание. 
Услышав шум, боец насторожился, выставил перед собой автомат и осторожно двинулся к двери. Эсэсовец вновь отступил в комнату, вернулся к письменному столу и облокотился на него. Пистолет он свободно держал дулом вниз. В дверном проеме показалась фигура бойца. Увидев немца, он застыл от неожиданности. Рослая фигура в черной униформе, парадный кортик на боку, а главное, пристальный, немигающий взгляд обратили бойца в соляной столб. Русский и немец, не мигая, взирали друг на друга: один – словно затравленный кролик, совсем забывший, что способен сопротивляться, другой – непонятно зачем выжидая. Наконец эсэсовец стал медленно поднимать свой «парабеллум». Это выглядело и вовсе глупо. Так лениво и расслабленно не стреляют даже по пустым бутылкам. Боец приоткрыл рот, в глазах его мелькнул животный ужас, лоб мгновенно покрылся крупными каплями пота. Немец мог бы застрелить его уже раз десять, но почему‑то медлил. Наконец русский справился с испугом и направил на эсэсовца ствол автомата. Тот выпрямился во весь рост. Рокотнула короткая очередь. Дымящиеся гильзы посыпались на мягчайший ворс драгоценного персидского ковра. Немец с невиданным доселе проворством рванулся вперед. Пальцы его в последние мгновения ускользающей жизни попытались судорожно вцепиться в голенище кирзового сапога, но лишь скользнули по ребристой поверхности. Глаза эсэсовца на мгновение осветили угасающее лицо и тут же начали мутнеть. Боец продолжал стоять с разинутым ртом, крепко сжимая автомат, и вдруг, содрогнувшись всем телом, рухнул на пол. С минуту мгновенный судорожный припадок вроде эпилептического сотрясал все его существо, заставлял бессмысленно сучить руками и ногами, дергать головой, словно тряпичную куклу. Однако приступ тут же прошел. Боец вскочил на ноги и первым делом кинулся к столу, схватил шкатулку с картами. 
– Барахолишь, Самохин! – услышал он за спиной и резко обернулся. 
На пороге стоял молодой офицер. 
– Да нет, товарищ старший лейтенант, какое там «барахолишь»… Сей минут зашел сюда. А тут он… – Самохин кивнул на лежащий ничком труп эсэсовца. – Ну, я и того… стрельнул. 
– Стрельнул, – насмешливо передразнил офицер. Он с любопытством посмотрел на мертвеца. – «СС». И в больших чинах. И ведь доводили до всех приказ: немецких офицеров по возможности брать в плен. 
– Так то – по возможности. А он чуть меня не пристрелил. – Самохин толкнул носком сапога лежащий на ковре «парабеллум». 
Старший лейтенант нагнулся, поднял «парабеллум», повертел его в руках. 
– Отличная игрушка! – оценил офицер оружие. – Смотри‑ка, даже с золотой инкрустацией! – Он вытащил обойму, затем поднял скобу затвора и передернул ствол. – Почему‑то незаряженный. Объясни, Самохин, как это он хотел застрелить тебя из незаряженного пистолета? А я, например, так понимаю твои действия. Зашел ты сюда – он стоит. В плен собрался сдаваться. Ты сразу смекнул: возись потом с ним. Барахолить помешает. Вот и пристрелил, недолго думая. Так?! 
– Но, товарищ старший лейтенант!.. 
– Что это ты в руке держишь? Ну‑ка, покажи. Конечно же, я прав. Интересная вещичка. Похоже, старинная. – Офицер раскрыл шкатулочку, достал карточную колоду. 
– Красота‑то какая! – восхитился он. – Похоже на карты, но в жизни ничего подобного не видывал. – Он небрежно взглянул на бойца. – Значит, так, Самохин. Карты эти тебе ни к чему, поскольку азартные игры в действующей армии запрещены. А посему я их конфискую. Вон можешь люстру забрать. В твоем колхозе такой точно ни у кого нет. Или, например, вон ту бронзовую бабу… Смотри, какие у нее сиськи замечательные. И попрошу не возражать, – строго добавил он. – А то неприятности будешь иметь за то, что не довел фашиста до штаба дивизии. Ладно, можешь продолжать барахолить. 
Офицер сунул шкатулку в карман распахнутой шинели и повернулся к выходу. Самохин некоторое время смотрел своему обидчику в спину. На лице его было такое выражение, словно он собирался всадить в офицера очередь, как только что в эсэсовца, но тут на улице раздался зычный голос: «Хто бачив комроты?!» 
– Пилипенко, будь он неладен! – в сердцах произнес старший лейтенант, тут же забыв про Самохина. 
Боец остался один. Он еще раз оглядел роскошное убранство помещения, сплюнул и нажал на спусковой крючок. Разлетались вдребезги вазы, переломился канделябр на столе, с потолка посыпался стеклянный дождь от расстрелянной люстры. 
– Ты чего, Самохин? Сдурел?! – закричал с порога прибежавший на выстрелы другой боец. 
– Ненавижу ихнее добро буржуйское, – сквозь зубы произнес Самохин. – Одна беда от него. 

Глава 2
ВИЗАНТИЙСКИЕ ЭМАЛИ

Я – дьявол, имя мое – сон. 
Я – первая Ева, имя мое – Лилит. 
Милорад Павич «Хазарский словарь» 
Август 1966 г. Москва 

Артем некоторое время стоял перед солидной, обитой настоящей кожей дверью и изучал потускневшую латунную табличку, гласившую, что здесь проживает Эраст Богданович Ладейников, профессор медицины, словно видел ее в первый раз. Вдоволь насмотревшись на изящные вензеля шрифта, которым была исполнена надпись, Артем покрутил винт старомодного механического звонка. За дверью раздалось едва различимое треньканье. Артем прислушался. Тишина. Он вновь принялся яростно крутить привод допотопного агрегата. Однако и это не возымело действия. Тогда Артем совершил кощунство – несколько раз сильно пнул профессорскую дверь носком растоптанного мокасина. Где‑то в глубинах академической твердыни, за кожано‑дубовыми вратами, послышалось робкое шевеление. Крепость, похоже, была готова сдаться. 

– Не слышны в саду даже шорохи, – пропел Артем. – Все здесь замерло до утра… Открывай, Манефа. Свои. 
Залязгали запоры и цепочки, дверь строго заскрипела, и на пороге возникла старушонка, почти карлица, в черных монашеских одеждах и таком же платке, повязанном по самые глаза. 
– А, это ты, – без особого восторга произнесла она. – Ну, уж заходи, коли пожаловал. 
– Хозяйка дома? 
– Где ж ей быть. А ты, Артюша, зря в дверь ножищами тарабанишь, народ булгачишь. Нетерпелив больно. И так бы отворили. 
– Извиняй, старая. Боле не буду. 
Артем неторопливо разулся, подхватил свою объемистую холщовую суму, больше похожую на котомку странника, и уверенно двинулся по огромному плохо освещенному коридору. Бывал он здесь не один раз и дорогу знал хорошо. Карлица семенила позади, громко кряхтя. Посещая эту квартиру, Артем всегда удивлялся ее особому аромату. Тут постоянно пахло не то экзотическими пряностями, не то восточными курениями. 
– Ты чего, старая, бурчишь? Животом маешься? – насмешливо поинтересовался Артем. 
– Ходят тут всякие, – пренебрежительно отозвалась старуха. – Раньше таких, как ты, не то что на порог – в парадное не пускали. Из‑за вас, дуроплясов, все несчастья наши… Был бы жив Эраст Богданович, царствие ему небесное, он бы тебе хвоста накрутил. 
– Иных уж нет, а те далече, – хмыкнул Артем. – Бывал я и у Эраста вашего. Или позабыла? 
Но карлица не стала вдаваться в воспоминания. Она лишь что‑то злобно буркнула себе под нос. 
Они вошли в просторную, несмотря на обилие находящихся в ней вещей, комнату. 
– Привела вот, – ворчливо сообщила карлица, обращаясь к женщине, сидящей на старинном диванчике, обтянутом золотистым в синюю полоску тиковым чехлом. 
Женщина оторвала взгляд от книги, подняла его на Артема и слабо улыбнулась. Холодная отчужденная улыбка была лишь данью вежливости. Радости от появления гостя дама явно не испытывала. 
Она была хороша собой той красотой увядающих блондинок бальзаковского возраста, которые иной раз выглядят в этой поре более выигрышно, чем в молодости. Пышные формы, длинные медового цвета волосы, лень и расслабленность в движениях производят неизгладимое впечатление на определенную категорию мужчин‑живчиков восточного типа. Именно к подобной категории принадлежал Вартан, нынешний муж дамы. Сейчас он находился в камере предварительного заключения одной из правоохранительных структур столицы. 
– Здравствуйте, Агния Сергеевна, – приветствовал даму Артем. – А где Вартан? 
– Неужели не знаете? – Розовый ротик саркастически скривился. – Сидит. 
– Беда‑то какая, – притворно вздохнул Артем. 
Он демонстративно обвел глазами обстановку комнаты, словно видел ее в первый раз. Тут было на что посмотреть. Мебель, в настоящий момент зачехленная, – павловский ампир. На стенах картины: небольшой набросок Шишкина, осенний пейзаж Поленова, две работы Лемоха: «Молодица за прялкой» и «Портрет крестьянского мальчика». Имелись и западноевропейские мастера, в частности «малые голландцы». 
Обстановка и большинство картин принадлежали прежнему мужу хозяйки, тому самому профессору медицины, о котором повествовала дверная табличка. Лет двадцать назад, сразу после войны, немолодой уже ученый муж женился на своей студентке, в ту пору высокой, медлительной блондинке, на чьем лице обычно присутствовало несколько сонное выражение. После замужества и окончания института Агния сохранила и даже упрочила в своей натуре негу и истому. Словно золотая рыбка в аквариуме, она медленно и плавно передвигалась по просторной квартире, время от времени выходя со своим Эрастом Богдановичем (она звала мужа только по имени‑отчеству и всегда на «вы») «в свет», обычно в Большой театр. Детей у профессорской четы не имелось. Хозяйство вела карлица Манефа, вывезенная из какой‑то подмосковной деревни и с тех пор проживавшая в семействе Ладейниковых в качестве не то кухарки, не то экономки. В Агнии она души не чаяла, испытывая к ней прямо‑таки материнские чувства. 
По прошествии энного количества лет в семействе Ладейниковых случилась трагедия: в одночасье скончался Эраст Богданович. «Кондратий хватил», – выразилась безутешная Манефа. 
Поскольку Агния ни часу в жизни не проработала, встал вопрос о пропитании. 
Профессор медицины оставил после себя кое‑какие сбережения, но главное, обширную коллекцию живописи и антиквариата, так что голод вдове не грозил. Реализация тоже не составляла проблемы. Манефа отнесла в комиссионку набросок к картине Иванова «Явление Христа народу» и получила взамен сумму, достаточную для безбедного проживания в течение полугода. 
Материальная сторона бытия тревог у Агнии не вызывала, но бытие зиждется не только на хлебе насущном. И тут возник Вартан. Этот знойный брюнет лет сорока попал в дом Ладейниковых, в общем‑то, случайно, привлеченный рассказами о неслыханном наследстве, доставшемся вдове профессора. Вартан, кроме прочего, приторговывал и антиквариатом. Конечно, он явился не сам по себе, а с рекомендателем, тем же Артемом – Манефа за порог кого попало не пускала. Но не Шишкин и Поленов потрясли воображение огненноглазого восточного человека. Его наповал сразили пышные формы и ленивые повадки Агнии. Позже Артем пожалел, что ввел Вартана в дом Ладейниковых. Вартан родился в Бейруте в армянской семье, а после войны вместе с родителями и сотнями других армян приехал в СССР. Ереван молодому человеку показался слишком провинциальным, и в конце пятидесятых годов он подался в Москву. Вартан был неплохо образован, некоторое время учился в Бейрутском университете, кроме родного и русского, знал арабский и французский языки, но по натуре являлся авантюристом, стремящимся только к наживе и приключениям. Впрочем, Агнию он любил, называл исключительно «мон шер» и «мон ами», а коллекцию профессора медицины не только не разбазарил, а даже приумножил. В частности, среди скромных передвижников и сдержанных голландцев затесалась картина неизвестного немецкого мастера конца девятнадцатого века под названием «Купающаяся Сусанна». Роскошная красавица, выставив напоказ все свои прелести, плескалась в небольшом водоеме, скорее даже луже, а из‑за кустов на нее похотливо глазели два уродливых старца. Дальнейшие намерения старцев были предельно ясны. Когда Манефе случалось пройти мимо соблазнительного полотна, карлица неизменно сплевывала. 
Чем конкретно занимался Вартан, даже для Артема являлось полной загадкой. Скорее всего, по его предположениям, армяшка ворочал валютой. Сам Артем с подобными вещами принципиально не связывался, помня судьбу Рокотова, Файбышенко и Яковлева. Любые, даже наивыгоднейшие сделки мгновенно переставали интересовать Артема, как только на горизонте начинала маячить расстрельная восемьдесят восьмая статья. Пару дней назад по Москве прошел слух, что Вартана «взяли». Ясно было, что разумный человек в квартиру, скорее всего, находящуюся под наблюдением, соваться не станет. Это как раз и устраивало Артема. Дело в том, что у Вартана имелась одна крайне интересная вещица, а именно византийские эмали. В надежде заполучить их Артем и пожаловал к Агнии. 
– А когда его?.. – Артем замялся, не желая произносить роковое слово. В доме повешенного, как известно, не произносят слово «веревка». 
– Вы зачем, собственно, пришли? – в свою очередь, поинтересовалась Агния, не отвечая на поставленный вопрос. 
– Мы с ним, с Вартаном то есть, договаривались о продаже одной вещи… 
– Какой конкретно? 
– Да эмалей. 
– Он мне ничего не говорил. 
– Да как же тут скажешь. Не до этого. Обыск был? 
– Естественно. 
– Что же искали? 
– Они, знаете ли, не сообщали, – усмехнулась Агния и встала, давая понять, что разговор окончен. Палевая в мелкий розовый цветочек шелковая пижама, видимо, была плохо застегнута, поскольку неожиданно разошлась, и на свет божий явилась большая вяловатая грудь с крупным коричневым соском. Нисколько не смущаясь Артема, Агния водворила грудь на место и застегнула перламутровую пуговицу. – Итак, молодой человек, разговор окончен. Без Вартана я ничего продавать не собираюсь. 
Но Артем так просто сдаваться не привык. Он поднял на хозяйку свои нагловатые зеленые глаза и как бы между прочим сообщил: 
– Тут недели две назад в «Правде» забавный фельетон напечатали. 
– Я газет не читаю, – холодно отозвалась Агния. 
– И зря. Иногда факты, изложенные в них, могут пригодиться. Вот вам пример… – Артем сделал многозначительную паузу. 
– Продолжайте, – лениво вымолвила дама. 
– Статейка называется «Створки шкафа открылись», и речь в ней идет… 
– …о валютчиках, – закончила за него Агния. 
– А говорите, газет не читаете, – нарочито упрекнул Артем. 
– Вартан рассказывал. Он‑то прессу штудировал от корки до корки. 
– Тогда, наверное, он сообщил, что, помимо крупных сроков, этих ребят постигла полная конфискация имущества. 
– Намекаете, и меня подобное ждет? 
– Не исключено. 
– Во‑первых, до суда не имеют права, а во‑вторых, большая часть имущества нажита моим покойным первым мужем. 
В голосе Агнии Артему послышалось легкое беспокойство, и он решил усилить нажим: 
– Оно, конечно, так, но коллекцию могут изъять как вещдоки. Тем более что эмали появились в вашем доме совсем недавно. И продал их Вартану лично я. 
– А теперь, выходит, пожалели? 
– В некоторой степени. Вернее, подумал, что Вартану они не скоро пригодятся. А если их изымут, то эмали, надо думать, безвозвратно пропадут, поскольку, скорее всего, их сочтут достоянием государства и передадут в какой‑нибудь музей или в Гохран. 
– Сколько же вы за них предлагаете? – деловито поинтересовалась Агния. 
– Пятьсот рублей. 
Агния мелодично засмеялась. 
– Они стоят по меньшей мере раз в пять дороже. Во всяком случае, так говорил Вартан. Да и вам он заплатил, насколько я знаю, несколько большую сумму. 
– Может быть, – не стал отрицать Артем. – Но бизнес есть бизнес. Хорошо, только из уважения к вам – тысяча. 
Агния задумчиво сощурилась и еле заметно шевельнула розовыми пухлыми губками. 
– Допустим, я отдам вам эмали, – наконец произнесла она, – а вернется Вартан… Как я стану ему объяснять?.. 
– А так и скажете. Мол, приходил твой старый друг. Напугал меня конфискацией, вот я и поддалась. – При этих словах Артем столь выразительно посмотрел на выдающийся бюст хозяйки, едва удерживаемый тонкой материей, что слово «поддалась» прозвучало явно двусмысленно. 
Бледное лицо профессорши чуть заметно порозовело, она скромно потупила взгляд, а когда вновь подняла его, Артем понял: дело удалось. 
– Доставайте ваши грязные деньги, – усмехнувшись, сказала Агния и вышла из комнаты. Артем извлек из своей холщовой сумы пачку десятирублевок. 
Вскоре вернулась Агния. В руках она держала довольно большую плоскую деревянную коробку. 
– Вот, получите, – сказала она, ставя коробку перед Артемом. 
Тот поднял крышку, хотя прекрасно представлял себе содержимое. На черном бархате, в углублениях, повторяющих их форму, лежали три металлических предмета: довольно большой, сантиметров десять в длину, крест с распятием, маленькая квадратная иконка, на которой Георгий Победоносец поражает змия, и крупная, почти в половину листа писчей бумаги икона, изображающая Иоанна Предтечу. Поверхность всех трех вещей покрывали мелкие цветные вставки, сливающиеся в единый узор. Это и были характерные образцы византийской перегородчатой эмали. 

Перегородчатая эмаль представляет собой ячейки, образованные тонкими металлическими перегородками, припаянными на металлическую поверхность ребром по линиям узора. Эти ячейки заполняются эмалевой пастой и обжигаются в печи. Получается очень красивый, разноцветный, рельефный фон, подчеркивающий основное изображение и создающий эффект объема, так как при обжиге возникают сочетания прозрачных и непрозрачных пятен, дающие ощущение теней. Сами же вещи выполнены из бронзы, серебра или золота. Цветные эмали были известны еще в Древнем Египте. В Византии же их начали изготавливать в VIII–IX веках, и скоро они не только достигли совершенства, но и породили целый ряд сначала подражаний, а впоследствии и совершенно оригинальных работ как в Западной Европе, так и в Грузии и на Руси. 
Собственно говоря, византийские эмали, сами по себе, несомненно, большая художественная и историческая ценность, не являются чем‑то уникальным. В свое время они довольно широко распространились по всему христианскому Востоку. Византийские купцы и монахи везли их во все концы православного мира. Состоятельные коллекционеры давно обратили на византийские эмали свое внимание. Однако следует добавить, что их очень активно подделывали, в том числе и весьма профессионально. Кстати, один из трех предметов, находившихся в коробке, а именно, серебряная нательная иконка, изображающая Георгия Победоносца, относилась именно к числу высококлассных подделок и была изготовлена в числе других в начале двадцатого века под руководством петербургского фотографа Сабина‑Гуса. Но Артем этого не знал. Не знал он и другого. Икона Иоанна Предтечи была не рядовой эмалью, а являлась древней реликвией, почти святыней, а посему не имела цены, вернее, оценивалась неизмеримо больше тех денег, которые Артем надеялся за нее выручить. В апреле 1918 года комендант Кремля Павел Мальков по личному распоряжению председателя ВЧК Дзержинского произвел обыск на Троицком подворье, тогдашней резиденции московского патриарха Тихона. В ходе обыска были обнаружены и изъяты значительные ценности, представляющие собой предметы культа, в частности осыпанная драгоценными камнями церковная утварь. Однако икона Иоанна Предтечи в описи изъятых ценностей не зафиксирована. Исчезла она из патриарших покоев. Куда, так и осталось неизвестным. 
В чем же заключалась ее якобы несказанная ценность? Дело в том, что икона Иоанна Предтечи принадлежала к числу так называемых «Корсунских реликвий». Киевский князь Владимир, крещенный в Корсуне, а чуть позже крестивший уже Русь, привез с собой из Корсуня различные предметы культа, в том числе и эту икону. Поскольку Владимир впоследствии был возведен в сан святых, вещи, ему принадлежавшие, тем более иконы, были осенены божественной Благодатью. 
Изображение иконы «Иоанн Предтеча» имелось в знаменитой книге Н.П. Кондакова «Византийские эмали». Но поскольку этот громадный том, в парчовой обложке с шитой золотом закладкой, отпечатанный в 1892 году во Франкфурте‑на‑Майне тиражом 600 экземпляров и по праву считающийся самой роскошно изданной книгой на русском языке, простым смертным практически не доступен, Артем не был знаком с его содержанием. В других же трудах по византийскому искусству, особенно советской поры, упоминание об эмали «Иоанн Предтеча» отсутствовало. 

ГЛАВА 3
ПЕНА СТОЛЕТИЙ

Жена на службе. Серп на окне, 
Ребенком воздух весь пропах. 
Диавол был во всех углах… 
Лев Лосев «Три рубля» 

Весьма довольный лихо обстряпанным дельцем, Артем почти бегом выскочил из подъезда (профессорша жила в добротном доме сталинской постройки на Соколе), держа под мышкой коробку с эмалями, и устремился к своему автомобилю «Волга», стоявшему поодаль. Он положил коробку на заднее сиденье, сел на водительское место и в восторге стукнул ладонями по рулевому колесу, цветом и фактурой один в один слоновая кость. Все складывалось как нельзя лучше. 
Эти эмали уже давно являлись головной болью Артема. Раздобыл он их месяца три назад совершенно случайно, купив по бросовой цене у какой‑то ветхозаветной старушки, обитавшей в огромной коммуналке неподалеку от гостиницы «Минск». Эмали, вещь редкая и ценная, в тот момент почему‑то оказались никому не нужны. Артем сунулся к одному коллекционеру, к другому… И всюду встречал непонимание. Соглашались – товар стоящий, но предлагали такой мизер, что Артем лишь презрительно кривил губы. Один так называемый искусствовед‑консультант прочитал целую лекцию о поддельных эмалях, а затем предложил за них столько же, сколько Артем первоначально пытался всучить Агнии. Артем рассмеялся ему в лицо. Наконец он без особой охоты отправился к Вартану, тогда еще пребывавшему на свободе. Армяшка эмали похвалил и с ходу дал тысячу. Сошлись на тысяче двухстах. Артем оказывался не внакладе и потому был удовлетворен сделкой. Однако буквально через два дня ему позвонил один человек и предложил за эмали пять тысяч рублей. Расстроенный Артем сообщил, что товар продан. На другом конце провода поинтересовались: нельзя ли вернуть эмали? Артем ответил, что нельзя, поскольку идти к Вартану с подобной просьбой было абсолютно бессмысленно, да и унизительно. Тогда человек сообщил, что готов подождать, и оставил свои координаты. Артем от досады кусал локти. И вдруг он узнает: Вартан арестован. Мысль о возможности отхватить жирный кусок мгновенно возникает в ушлой голове, и все получается так, как он задумал. 
«Молодец, – мысленно похвалил сам себя Артем. – Профессионально сработано». И он медленно тронул «Волгу» с места, выезжая на оживленный Ленинградский проспект. 
Читатель уже, наверное, понял, что герой нашего повествования промышляет антиквариатом. В Москве середины шестидесятых годов двадцатого века подобное занятие, прямо скажем, не относилось к числу распространенных, к тому же не одобрялось правоохранительными органами, квалифицировавшими его как спекуляцию в особо крупных размерах. Однако восточная мудрость гласит: собака лает, а караван идет. Анкетные данные у него были самые обычные. Полное имя: Артем Иванович Костриков. Возраст – 30 лет. Место рождения – станция Бологое. 
В сороковом году отца Ивана Ивановича Кострикова – паровозного машиниста – перевели на Московскую железную дорогу, а в сорок первом отец погиб. Эшелон, который он вел в сторону фронта, попал под налет немецкой авиации. Всю войну Артем с матерью провели в бараке при станции Лосиноостровская, где мать работала оператором сортировочной горки. Детство было голодноватое, но веселое. Под окнами день и ночь грохотали составы, но можно было вместе с соседскими ребятишками податься в Лосиноостровский лес, на привольные, заросшие цветами поляны, или в центр, поглазеть на кремлевские башни, побродить по запруженной людьми улице Горького, а то и сцепиться с арбатскими или дорогомиловскими пацанами. Развлечений хватало… 
Однако детство быстро прошло. Нужно было, как выражалась мать, становиться на ноги. Артем без особого труда, поскольку хорошо чертил, рисовал и прилично разбирался в математике, поступил в архитектурный. Парнишка он был предприимчивый, но денег постоянно не хватало, и он искал, где бы подработать. Однажды случай свел Артема с довольно любопытной личностью – старичком «из бывших» Михаилом Львовичем Колычевым. Тот, хотя и давно достиг пенсионного возраста, продолжал трудиться на кафедре прикладной систематики МАИ младшим научным сотрудником. Однажды Колычев попросил Артема помочь ему выкопать картошку. Жил старичок в небольшом ветхом домишке на тогдашнем краю Москвы, в Сокольниках, где к середине пятидесятых сохранилось много частной застройки. Артем прикинул: мероприятие займет целый день, но, учитывая знакомства Колычева на различных кафедрах и открывающиеся перспективы в получении зачетов, охотно согласился. 
Приусадебный участок, на котором произрастал «второй хлеб», как высокопарно называл картофель Колычев, оказался небольшим, всего соток пять. Артем копал, а старичок и его супруга, сухощавая, но жилистая и шустрая бабулька, споро собирали урожай. Закончили уборочную страду значительно раньше, чем предполагал Артем. Но когда он, умывшись, засобирался домой, Колычев заявил, что так не полагается, мол, по русскому обычаю нужно с устатку маленько расслабиться. Артем не возражал. 
Прошли в дом. Если снаружи строение имело довольно неказистый вид, то комната, куда провел его старец Колычев, выглядела не то чтобы роскошно, но вполне пристойно, хотя и весьма старомодно. Казалось, Артем попал в декорации какой‑то пьесы: не то Чехова, не то Горького. 
Стены увешаны выцветшими фотографиями в затейливых рамках, на которых фигурируют господа во фраках и цилиндрах, а также в мундирах различных родов войск и дамы в кринолинах. Под потолком – лампа с ядром‑противовесом. Вначале Артем даже не сообразил, что она – керосиновая. Диван с высокой спинкой, круглый стол, покрытый камчатой скатертью с кистями. На столе ваза молочно‑голубого стекла с астрами. 
Скатерть тут же убрали, а стол застелили пестрой клеенкой. Была принесена большая сковорода с жаренной с луком картошкой, соленые огурчики и салат из помидоров, залитый постным маслом. А главное, откуда‑то возник синий графинчик в форме виноградной грозди и три серебряные стопки. Мужчины выпили, пригубила и хозяйка… 
Напиток оказался крепок – Артем с непривычки даже поперхнулся – и отдавал чесноком и укропом. 
– Сам готовлю, – доверительным шепотом сообщил Колычев. – Использую, понимаешь, дары собственного огорода. Рецепт весьма старинный, между прочим. 
Пропустили еще по одной, стали ужинать. Проголодавшийся Артем навалился на картошку – только за ушами трещало. Старец ел немного, словно воробей клевал, по крошке. Хозяйка, извинившись, куда‑то ушла, и они остались одни. Колычев стал расспрашивать про житье‑бытье. Сочувственно вздыхал, слушая жалобы подвыпившего Артема на маленькую стипендию, нехватку свободных денег. 
– А приработки у тебя какие‑нибудь имеются? – поинтересовался старец. 
– На станцию хожу вагоны разгружать, иногда ночью в соседнем магазине хлеб помогаю принимать. 
– Да, негусто, – посочувствовал Колычев. – И учишься ты, насколько я знаю, неплохо. Стараешься. Это радует. А я вот… – старец пожевал губами, словно раздумывая, начинать ли разговор, – …кое‑как перебиваюсь. Картошечки накопали – зиму переживем. Опять же огородишко… – он кивнул на стол. – Жить, в общем, можно. 
– Вы, наверное, и на кафедре неплохо зарабатываете, – ввернул Артем. 
– Само собой, да еще пенсия… Голубушка моя иждивенка, поскольку никогда нигде не служила, но моих доходов вполне хватает на двоих. На юга каждый год катаемся, на черноморском песочке телеса греем. – Колычев похлопал себя по впалой груди. 
– Неплохо, – одобрил Артем. 
– И можешь себе представить, такое лихолетье бушевало на дворе, а нам хоть бы что. А почему? Сидели тихо‑тихо, как тараканы за печкой. Не высовывались, как некоторые. И Гражданскую благополучно пережили, и тридцатые, и войну. Вели себя смирно да богу молились. Это сейчас спокойно стало, а ране… О‑го‑го! Лишь главу успевай поворачивать: то одного замели, то другого… Прямо как на лугу в сенокос. Литовка – вжик– вжик – только лезвие на солнце сверкает. Но господь миловал. Не скосили наши головушки допрежь отмеренного срока. А вполне могли. Я ведь дворянского звания. И род мой весьма древен… – Старик внезапно осекся, видимо, посчитав, что сболтнул лишнего. – Ты пей, не стесняйся. И закусывай непременно. 
– Значит, вы из дворян? – стал допытываться захмелевший Артем. 
Колычев утвердительно кивнул головой, но продолжать откровения не стал, давая понять, что разговор на эту тему окончен. И только спустя много времени Артем узнал, что старичок – прямой потомок известного в России дворянского рода Боде‑Колычевых. 
Тогда разговор, по сути, закончился ничем. Артем, вдоволь напробовавшись колычевской настойки, окончательно захмелел и остался ночевать у стариков. Однако это было только началом их общения. Колычев под разными благовидными предлогами еще несколько раз приглашал Артема в гости. Потом помог досрочно получить пару зачетов… 
Молодому человеку нравилось бывать в Сокольниках. Ветхий домик на самом деле оказался могучей крепостью, но крепостью для двоих. Представлялось: случись сейчас вселенская катастрофа, рухни мир – эта убогая халупа выстоит. Устойчивый, налаженный быт укрепил ее стены лучше всякого железобетона. Даже то странное обстоятельство, что в доме отсутствовало электричество, казалось, усиливало ощущение уюта и стабильности. 
Как‑то само собой выяснилось, что, кроме преподавания в Московском архитектурном институте и обихаживания собственного быта, у старичка имеется еще одно занятие, собственно говоря, являющееся основным источником стабильности его существования. Колычев довольно успешно торговал предметами старины. Разговор про антиквариат зашел вроде бы случайно. Как‑то старик показал Артему небольшую, поблескивающую потемневшей позолотой иконку и поинтересовался, сколько, по мнению Артема, она может стоить. 
Молодой человек, в подобных вещах совершенно не разбиравшийся, сказал, что, наверное, рублей десять .
Старичок мелко захихикал и сообщил: данная иконка стоит никак не меньше пятисот. Артем не поверил. Чтобы за старую деревяшку, пусть даже позолоченную, какой‑нибудь чудила мог выложить приличную сумму?! Такое просто не укладывалось в голове. 
– Хочешь убедиться? Вот тебе адресок. Сходишь туда и отдашь дощечку, а взамен получишь деньги. Когда спросят о цене, скажешь: шестьсот рублей. 
– Не пятьсот? 
– Именно шестьсот! 
Старик завернул икону в вощеную бумагу, сверху упаковал в газету «Труд», перевязал шпагатом и вручил Артему. 
– Да смотри не потеряй! – проворчал он вместо напутствия. 
Артем отправился по указанному адресу. В квартиру, куда он попал, дальше порога его не пустили, но даже по обстановке в прихожей было понятно: здесь живут люди зажиточные. Немолодой солидный мужчина в очках молча взял из его рук сверток, так же молча кивнул на стоявший перед огромным старинным зеркалом мягкий пуфик и вышел. Парень довольно долго ожидал возвращения хозяина квартиры и даже начал волноваться: сейчас швырнут в лицо икону и вытолкают взашей. Но все обошлось. 
Вновь появился солидный. Сверток не вынес, зато держал в руке объемистый бумажник. 
– Какова стоимость вещи? – поинтересовался он. 
Артем назвал цену, ожидая услышать слова возмущения. Однако человек в очках спокойно открыл бумажник, извлек оттуда шесть размерами похожих на носовые платки сотенных купюр и передал деньги Артему. 
К слову сказать: так Артем впервые увидел ныне покойного профессора медицины Ладейникова, в доме которого впоследствии бывал неоднократно. 
Когда через час Артем передал деньги старичку Колычеву, тот, пересчитав купюры, вручил ему одну со словами: «За труды». И когда парень стал отказываться, насмешливо посмотрел на него и заметил: «Дают – бери, бьют – беги». Старичок вообще любил употреблять разные пословицы и прибаутки. 
Довольно скоро, выполнив еще пару подобных поручений, сообразительный Артем понял: Колычев вовсе не случайно свел с ним знакомство. Впрочем, любой на его месте сделал бы подобный вывод. Старичку нужен был надежный помощник в его достаточно скользком промысле. Но и Артем, по собственному разумению, не прогадал. У него появились свободные деньги, вначале, конечно, небольшие, но и эти крохи для постоянно нуждавшегося в средствах парня стали благом. Однако Колычеву, как скоро выяснилось, был нужен не только посыльный. Он видел в Артеме своего наследника и продолжателя дела. Детей у Колычевых не имелось, и посему к Артему вскоре стали относиться как к сыну. И начал старичок вводить молодца в курс дела, передавать опыт, как он, в духе времени, выражался. 

Антикварный промысел в Москве до революции процветал. Имелись десятки, если не сотни предприимчивых личностей, торговавших стариной. 
Существовали крупные магазины с немыслимыми для рядового собирателя ценами и одновременно лавки старьевщиков, больше похожие на свалки утиля, где, однако, нередко попадались стоящие вещи. Ценились предметы древнерусского искусства и быта: иконы, литье, перегородчатая эмаль, пелены и шитье бисером, серебряная посуда, украшения, монеты, оружие, старопечатные и рукописные книги, старинные наряды, мебель и многое другое… Одним словом – пена столетий. Бойко шла торговля стариной и на московских рынках, в первую очередь на Сухаревке. Но и собирателей – любителей и профессионалов – было хоть отбавляй. Каждый мог найти себе товар по вкусу и по цене. 
В числе коллекционеров были представлены самые разные слои населения Российской империи, начиная от великих князей, через своих посредников пополнявших и без того громадные собрания, и кончая разночинной интеллигенцией вроде писателя и философа Розанова, собиравшего античные монеты. Купцы‑старообрядцы приобретали иконы древнего письма, первопечатные часословы и Евангелия, обычные московские мещане собирали, к примеру, поддужные валдайские колокольчики или старинные пивные кружки. Встречались и вовсе странные личности, охотившиеся за амбарными замками или шарманками. Каждый выбирал себе страсть по возможностям и средствам. 
После революции подавляющее число коллекций пошло прахом. Людям стало не до собирательства – тут не то что собрание цацек, жизнь бы сохранить. Часть добра еще в первые месяцы была скуплена предприимчивыми иностранцами и вывезена, что‑то погибло в пламени революции и Гражданской войны, но большинство вещей просто разошлось по случайным рукам или пылилось в забвении. Правда, и в смутное время потрясений встречались отдельные отчаянные чудаки, не изменившие страсти собирательства. Например, коллекционировали денежные знаки многочисленных правительств, армий и территорий. Свои деньги выпускали даже крошечные городки, вроде Армавира или Шполы, а также мелкие банды, трактиры и мельницы. Не беда, что изготовлены часто они были с помощью цветных карандашей и акварельных красок. Купюры попугайских расцветок имели хождение на определенном, пускай крошечном кусочке бывшей Российской империи, и обеспечивали свою ценность, если верить чернильным надписям на них, «золотым запасом государственного банка». Однако при обнаружении в ходе обыска подобной коллекции могли и к стенке поставить. 
Кончилась братоубийственная смута, распустился ядовитый дурман – цветок нэпа. И вновь зажглись стяжательской страстью глаза собирателей. Наступило время – только не зевай. Из укромных уголков стали выплывать собиравшиеся десятилетиями ценности: драгоценный фарфор Попова и Гарднера, изделия мастерских Фаберже, западноевропейская и русская живопись. Стоили эти вещи в сравнении с мировыми ценами гроши. Впереди оказались бойкие иностранцы, воспользовавшиеся доверчивостью и бедственным положением советских людей. Да что там отдельные граждане! Само государство, якобы нуждавшееся в средствах для восстановления и развития экономики страны, развернуло невиданную доселе торговлю национальным достоянием. Из Эрмитажа и других знаменитых музеев в Европу и за океан перекочевывали полотна Тициана и Франца Хальса, драгоценные пасхальные яйца и средневековые фламандские гобелены… Именно отсюда берет свое начало знаменитая коллекция Арманда Хаммера. Однако, как известно: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку». Частнопредпринимательскую деятельность в сфере антиквариата вскоре прикрыли, хотя, конечно, собирать коллекции не запретили. Если ты известный писатель, академик, орденоносец или знатный стахановец, коллекционируй что угодно, хоть пивные бутылки. Правда, на обычных граждан, испытывающих тягу к собирательству, посматривали косо. Филателистов, например, в конце тридцатых годов поголовно пересажали, заподозрив за страстью к разноцветным проштемпелеванным кусочкам бумаги антисоветчину и шпионаж. 
Потом грянула война, и вновь стало не до антиквариата. В блокадном Питере живопись великих мастеров меняли на краюшки хлебца. Однако именно война дала толчок новому интересу к антиквариату. Из поверженной Германии потащили разное добро. Конечно, существовали трофейные команды и комиссии, стоявшие на страже приоритетов государства, и в распределении ценностей строго соблюдалась должностная субординация. Добыча солдата, прихватившего фарфоровую пастушку или пару старинных монет, не шла ни в какое сравнение с добычей генерала или маршала, вывозившего трофейное добро вагонами. Безусловно, не все люди с большими звездами хапали, но это скорее были исключения. Если даже знаменитый писатель‑орденоносец, к тому же граф Алексей Толстой приказал разобрать замечательный паркетный пол в каком‑то польском замке и вывезти паркет к себе на дачу, что уж тут говорить о советских военачальниках, не получивших в детстве аристократического воспитания. Как бы там ни было, комиссионки наполнились разной «ерундой», среди которой знающие люди выуживали жемчужины. 

– Артюша, какое время замечательное на дворе стояло: сорок шестой, сорок седьмой… Только поворачиваться успевай. Понатащили из Берлина столько добра, что казалось – конца‑краю не будет. Почти как в двадцать четвертом годе, когда скончался вождь всех рабочих и крестьян, царство ему небесное. Тогда тоже много отличных вещиц всплыло, – рассказывал старец Колычев своему любознательному воспитаннику. – Только в нашем деле не это главное. 
– А что? – доверчиво спрашивал Артем. 
– Главное не товар, а клиент, – нараспев, как неразумному дитяте, внушал Колычев. – Запомни это, Артюша, и следуй сему правилу, как святой заповеди. При желании можно найти все, что угодно. Хоть Леонардо да Винчи или Рафаэля. Главное, было бы кому продать. 
– Неужели и Леонардо? – не верил Артем, от изумления округляя глаза. 
– А что ты думаешь! Вполне возможно. Прошло же совсем недавно сообщение в прессе: мол, на Урале, в каком‑то там Нижнем Тагиле отыскалось полотно Рафаэля, принадлежавшее некогда не то Строгановым, не то Демидовым. Вот тебе и фунт изюму. 
– Если бы ко мне попало подобное полотно, – вслух размышлял Артем, – я бы его себе оставил. Любовался бы… 
– Вот и глупость! – ответствовал многоопытный старец. – Собирание собственной коллекции – главная беда торговца антиквариатом. А скажи мне: почему? 
– Не могу знать. Объясните, пожалуйста, – вопрошал пытливый юноша. 
– А потому, Артюша, – вещал мудрый старьевщик, – что, во‑первых, отвлекаются определенные материальные средства, хотя сие не главное. А главное, становишься на скользкую дорожку нелепой одержимости, ведущей бог знает куда. Вот прикинь. Раздобыл ты, к примеру, полотно Рафаэля. Повесил в своей коммунальной комнатухе и любуешься на него. День любуешься, два любуешься… Потом твоя тщеславная душонка не выдерживает. И ты желаешь продемонстрировать шедевр. Кому? Ведь не соседу дяде Васе, для которого что Рафаэль, что Налбандян – все едино. Значит, человеку, который немного маракует в живописи, скорее всего, своему «брату» коллекционеру. И вот уже слух о твоем сокровище гуляет по Москве‑матушке. А тут и до греха недалеко. Могут явиться товарищи из органов и конфисковать вещь. Повод найдется. Могут, и того хуже, укокошить лихие людишки. Это крайние полюса, до которых дело может и не дойти. Но главное, друг мой, не в этом. Приобрел одного Рафаэля, захочется следующего. И тут начинается самое страшное. Тебя охватывает всепоглощающая страсть. Ты забываешь обо всем, мечешься в поисках сначала вещи, потом денег… И даже если ты нашел и то и другое, тебя тут же охватывают сомнения: а подлинник ли ты приобрел и не одурачили ли тебя, как ты еще совсем недавно дурил других. Ты пропал. Как говорится: продал дьяволу душу. И при этом ты прекрасно понимаешь, что всех Рафаэлей все равно не купишь. Это относится к любому виду собирательства. Поэтому, уж если жить без него не можешь, коллекционируй спичечные этикетки. Тем более что этот вид собирательства весьма моден. 
Вот я всю жизнь торгую… э‑э… подержанными вещами и никакого собрания не завел, – старичок хитро усмехнулся. – Да и состояния особого не скопил. К чему? Понимаешь, Артюша, привык довольствоваться малым. И в то же время ни в чем себе не отказывать. Захочется осетринки или буженинки, забегу в Елисеевский. Мясца парного – колхозный рынок рядом. Еще какого‑нибудь деликатеса – да ради бога. Были бы деньги. И одеваюсь я, если ты заметил, не в продукцию «Москвошвея». Опять же столь нужный в моем возрасте отдых. Сочи, Ялта, Мацеста, Ессентуки – все к вашим… нашим услугам. Есть, конечно, у меня кубышечка на черный день. Не отрицаю. Но в ней ровно столько, чтобы не бедствовать на старости лет. 
Безусловно, можно было бы перебраться в городские хоромы с электричеством и горячей водой. Но для чего? Здесь уютно и никто над душой не скрипит. Ты выгляни из оконца. Березки вон шелестят. А дале озерцо виднеется. Природа! На кой мне Тверская, ныне улица имени великого пролетарского писателя Максима Горького? Чад, вонь да праздношатающиеся толпы. Захочу посетить «Арагви» или «Националь», на таксомоторе свободно доберусь. Словом, мой бедный Артем, умеренность – вот золотое сечение нашей профессии. Умеренность и холодное сердце. Как говорят уголовнички, жадность фраера сгубила. И максимальное уважение к клиенту. Усек, сынок?! 
Артем, конечно же, усек. Парень он был сообразительный и заслуживающую внимания информацию схватывал на лету. До поры до времени он оставался у старика Колычева на подхвате, но наступил и его час. Артем «встал на крыло» году эдак в пятьдесят седьмом, и случилось сие знаменательное событие как раз в пору Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. Еще задолго до начала этого международного празднества Колычев предрек наступление благоприятных для крупных коммерческих акций времен. 
– Понаедет много иностранцев, – говорил он, понизив голос, хотя в комнатке с керосиновым освещением, кроме них двоих, никого не было. – Если заранее побеспокоиться и связаться с кем нужно, можно сорвать куш. 
Артем считал старичка человеком крайне осторожным и потому удивился, услышав мысль о возможности контактов с иностранцами. Колычев, почувствовав недоумение своего подопечного, стал развивать идею дальше. 
– Этот праздник с невнятным для русского уха именем «фестиваль» начнется через полгода, – вещал Колычев, глядя в окошко на заснеженный огород перед своей хибарой. – Кстати, есть такое латинское изречение, отчасти созвучное с названием данного, как бы это сказать… мероприятия. Festinf lente – торопись медленнее. Или по‑нашенски: поспешишь – людей насмешишь. Допустим, я нахожу покупателя там, за бугром, на некую стоящую вещицу. Он присылает курьера под видом прогрессивного студента, скажем, из развивающейся страны, только что вставшей на путь социализма. Таможенный контроль, скорее всего, в дни фестиваля достаточно упрощенный, в отношении какого‑нибудь эфиопа и вовсе станет формальностью. Теперь нужно определиться с товаром. Что любят буржуи? Ясное дело, Фаберже. Можем ли раздобыть? Безусловно. Но!.. Даже без учета художественной стоимости это – драгметалл. Если обнаружат, возникнут неприятности. Вещь будет конфискована, только ее и видели. Значит, ювелирка отпадает. Дальше?.. 
– Живопись! – вскричал понятливый ученик. 
– Верно, – одобрил подсказку Колычев. – Но какая? Наших передвижников на Западе не ценят. Хорошие иконы? Могут возникнуть трудности с транспортировкой. Что‑нибудь голландское или французское? Тут тоже есть отрицательные нюансы. 
– Какие? – полюбопытствовал пытливый Артем. 
– Сейчас поймешь. Сама фактура холста у опытного таможенника может вызвать подозрения. Опять же кракелюры … Забьются при подмалевке. Полотно старое, его легко испортить. Я считаю: нужно остановиться на русском авангарде начала века.
– Кандинский, Малевич, Шагал… – вновь продемонстрировал эрудицию начинающий антиквар.
– Вот‑вот. Именно. Там подобная живопись начинает пользоваться спросом, а у нас она пока никому не нужна. Абстракционизм ныне ругательное слово. Да и сами по себе холсты имеют относительно свежий вид. Если аккуратно подмалевать полотно легко снимаемыми красками, поменять подпись, внести еще кое‑какие штрихи, картину совершенно спокойно можно выдать за современную работу какого‑нибудь молодого советского живописца. Уткина, Гусева или, скажем, Воробьева…
Что нужно сделать дальше? Этот самый Воробьев желает продать свою картину «Над вечным колхозным покоем» некоему дагомейскому марксисту Агве, Симбе или Мбване. Живописец Воробьев пишет от руки, или лучше на машинке, справку, составленную в добротных бюрократических выражениях, где сообщает свои паспортные данные, почетные звания, если они имеются, а также сумму сделки, желательно небольшую, чтобы не напугать чиновников. Потом он отправляется в домоуправление, где за двести граммов тянучек «Кис‑кис» паспортистка ставит на бумагу круглую печать. Теперь мы имеем документ, который можно предъявлять где угодно, а главное – на таможне. Господину Мбване вручается «Колхозный покой», и он преспокойно уезжает в свою Африку. Дело сделано.
– А оплата? – осторожно поинтересовался Артем.
– Деньги привозит тот же курьер. Тут все основано на доверии. Я заранее переправляю фотоснимки предлагаемых картин покупателю. Его полностью устраивает моя экспертиза, удостоверяющая подлинность полотна.
– Откуда вдруг такое взаимопонимание? – недоверчиво поинтересовался Артем. – Вы что же, знаете покупателя?
– Естественно. И весьма неплохо. От тебя у меня нет тайн. Дело в том, что покупатель – мой родной брат Александр, проживающий в городе Париже. В лихую годину он был выброшен волной эмиграции во Францию, где и обосновался. Со временем стал так называемым «маршаном» – торговцем живописью. У нас, видишь ли, это семейное занятие. Изредка мне удается поставлять ему товар. Весьма, конечно, сложными путями. Обычно через западных дипломатов небольшого ранга. Но это становится опасным, поскольку за каждым посольским работником время от времени, а иногда и постоянно ведется наружное наблюдение. К тому же дипломаты – господа, знающие себе цену, а посему просят слишком большой куртаж.
– Чем же рассчитывается покупатель: рублями, долларами? А может, франками? – полюбопытствовал Артем.
– Рассчитывается обычно, – уклончиво ответил Колычев.
– Вы же предпочитаете не связываться с валютой.
Старичок досадливо крякнул. Видно, поворот в разговоре раздражал его.
– Погодим делить шкуру неубитого медведя, – оборвал он Артема. – Давай‑ка лучше распределим обязанности. Моя забота – товар и подготовка его к транспортировке. Ты же должен найти художника со студией, у которого гость фестиваля приобретет на память о нашей стране два‑три полотна, воспевающих социалистическое строительство. Я думаю, нужно будет организовать посещение этой студии не одним, а несколькими товарищами. У тебя, помнится, имелась знакомая в «Интуристе». Вот с ее подачи и должно быть организовано посещение мастерской лояльного советской власти живописца. Но в курс дела ее, конечно, посвящать не следует. Да и художника тоже. Проще всего нейтрализовать его в момент просмотра экспозиции.
– Как это? – испугался Артем. – Неужели?!. – И он выразительно провел ребром ладони по своему горлу.
– Ты вроде на идиота не похож, – одернул его Колычев. – Или придуриваешься? Это лишнее. Нейтрализуют богему чрезвычайно просто. Будто не знаешь как. Сначала одна рюмочка, затем другая… Словом, тебя учить не нужно. Главное, отыщи подходящего человечка и обеспечь организацию мероприятия.

Такого лета, как лето 1957 года, Москва еще не видывала. В конце июля – первой половине августа центральные столичные улицы превратились в людской водоворот. На фестиваль приехали тысячи делегатов со всего мира. Если доселе вид черной физиономии, изредка мелькавшей в толпе, вызывал у москвичей, а тем более гостей столицы нездоровое любопытство, то теперь лица самых немыслимых оттенков мелькали повсюду. Еще немыслимее были наряды делегатов: просторные, ярчайших цветов, одежды жителей Габона и Млаи, белоснежные бурнусы и галабии арабов, пончо и широкополые шляпы латиноамериканцев… За иностранцами сломя голову бегали мальчишки, выпрашивая и обменивая значки, почтовые марки и прочие экзотические сувениры.
Впрочем, не только ребятишки искали встреч с прогрессивной молодежью земного шара. Значки, конечно, вещь замечательная, вот только стоят копейки. Куда больший интерес представляли жевательная резинка, сигареты, кока‑кола. А уж о нейлоновых чулках, башмаках на толстенной белой каучуковой подошве – «манке», невесомых капроновых плащах «болонья» или американских джазовых пластинках в пестрых обложках и говорить не приходится. Это уже реальный товар, за который можно выручить приличные деньги.
Понимая, что праздник весьма быстро закончится, предприимчивые пареньки и девчата старались, пользуясь моментом, «обогатиться». В качестве предметов обмена фигурировали матрешки и расписные деревянные ложки, разного рода «древности» вроде икон из «состаренных» с помощью морилки досок, на которые были наклеены бумажные репродукции, сверху покрытые лаком. Подобным же образом изготовлялись «палехские» шкатулки. Особо бойкие комбинаторы умудрялись всучивать доверчивым иноземцам старые велосипеды, швейные машинки и деревянные корыта для стирки белья, больше похожие на древние колоды‑гробы. Отдельные морально неустойчивые девицы расплачивались собственными телесами.
Надзирающие органы смотрели на подобный разгул нездоровых страстей неодобрительно, но не вмешивались, разумно считая, что две недели можно и потерпеть, а уж потом кое‑кого придется взять «за ушко, да на солнышко».
Артем, будучи студентом и общественником, тоже оказался задействован в празднествах и ревностно исполнял комсомольское поручение, опекая группку молодых африканцев из далекого города Дакар. По странному совпадению, среди них оказался и тот самый курьер, которого с нетерпением ждал старец Колычев. Это был изящный, тонкий, как тростинка, юноша, отзывавшийся на имя Франсуа.
Нужно заметить, что Артему нравилось общаться с чернокожими представителями братской Африки. Дакарцев было четверо: упомянутый Франсуа, такая же стройняшка Лейла и супружеская пара смешанного арабско‑негритянского происхождения – студенты Сорбонны, постоянно проживавшие в Париже. Он болтал со своими подопечными на смеси из французских, английских и русских слов, и все прекрасно понимали друг друга.
Прошла неделя дружбы, и в круговерти ежедневного карнавала Артем уже стал забывать, зачем, собственно, все затеяно. Однако Франсуа неожиданно заявил, что желает познакомиться с настоящим русским художником, желательно прогрессивным, его поддержала супружеская пара из Сорбонны, и только Лейла не проявила к русскому авангардизму особого интереса.
Подходящий живописец был Артемом давным‑давно найден. Он проживал на Шаболовке, в старом двухэтажном доме, где на чердаке оборудовал студию. Звали художника Семеном Афанасьевичем Филаретовым. Возраст – где‑то за пятьдесят. И на своем подвижническом пути он освоил практически все живописные направления, начиная от соцреализма и кончая абстракционизмом. Был Семен Афанасьевич бородат, угрюм и немногословен. И, что особенно устраивало Артема, постоянно полупьян. Артем познакомился с Филаретовым месяца два назад, купил пару работ и несколько раз пил с ним водку. Казалось, с новым знакомцем установилось взаимопонимание. Вчера Артем забежал к нему, притулил в углу пару заранее подготовленных для продажи полотен и сообщил, что завтра явится с иностранцами, которые собираются купить у него несколько картин. Если Филаретов и обрадовался подобному обстоятельству, а свои творения он продавал крайне редко, то виду не подал. Он мрачно кивнул головой в знак согласия.
– Я еще несколько своих картинок хочу им всучить, – указал Артем на поставленные в угол полотна. – Так ты, Афанасьич, не мешайся, если что… Тогда и тебя не забуду.
Появление живописной группы чернокожих иноземцев во главе с Артемом вызвало у жильцов дома неподдельный интерес. Сбежалась окрестная ребятня, старушки соскочили со своих лавочек и робко приблизились к дакарцам.

– Черны‑то как! – слышалось из толпы. – Страсть! Ну галоша галошей… Арапы… И девки с ими…
Пришельцы вращали белками глаз и скалили сахарные зубы в добродушных улыбках.
Бесцеремонно растолкав общественность, Артем вошел в пропахший кошками подъезд и поднялся в студию. Африканцы гуськом следовали за ним. В студии витал застарелый аромат масляных красок и лука. Хозяин, в обществе белобрысого худосочного существа женского пола в накинутом на голое тело халате, сидел перед застеленным газетой столом. На столе предстал классический натюрморт, который так любят рисовать живописцы: рядом с початой бутылкой водки лежали помидоры, сало и хлеб. Пиршество, похоже, только началось.
– Вот, – сообщил Артем, – привел…
– Хелло, – отозвался хозяин. – Располагайтесь, товарищи. А это Зина, – он указал на белобрысую. – Натурщица.
Гости уселись на низкой самодельной застеленной рваными коврами тахте и стали с любопытством оглядываться по сторонам. Стены студии были завешаны и заставлены многочисленными полотнами. Сквозь застекленную часть потолка били лучи неистового августовского солнца. В столбах света клубились пылинки. На крыше возились и ворковали голуби. Обстановка выглядела явно романтической и чуть таинственной. Даже бедная закуска на газетном листе усиливала ощущение вечного праздника творческого духа.
– Эти ребята… то есть господа желают посмотреть… э‑э… экспозицию. Вернисаж, одним словом, – запинаясь, сообщил Артем, которого почему‑то охватила не свойственная ему робость.
– Вернисэж, вернизэж… – загомонила студенческая пара, услышав знакомое слово.
– Зинуля, покажи… – распорядился хозяин.
Белобрысая натурщица поднялась с табуретки и молча проследовала к ближайшей картине. Халат, как оказалось, был не застегнут, и все ее скромные достоинства были явлены на всеобщее обозрение. Нисколько сим фактом не смущаясь, Зина взяла первое попавшееся под руку полотно и, встав прямо посреди падавшего сверху солнечного столба, подняла картину на вытянутых руках. На полотне был изображен трубящий в горн пионер в коротких штанишках.
– О! – воскликнули студенты, восхищенные не то выправкой юного ленинца, не то пышным желтоватым треугольником волос на Зинином лобке.
– Бесовщина, – недовольно произнес Филаретов. – Убери!
Тогда натурщица начала рыться в груде полотен, потом извлекла еще одну работу и так же вскинула ее ввысь.
На новом полотне оказалась изображена сама Зина, на которой отсутствовал даже халат. Сходство было полным.
Шепот пробежал меж восхищенными зрителями.
– И опять не то, – прокомментировал показ хозяин. В его голосе послышались предвещающие грозу раскаты.
– Давай, Афанасьич, я сам покажу, – вступил в действие Артем, опасаясь непредвиденных ситуаций. Он вытащил из угла домашние заготовки и поставил их перед зрителями.
– Кандинский! – воскликнул догадливый парижский дакарец.
Артем похолодел. Это был действительно Кандинский.
– Ваш Кандинский – говно!!! – неожиданно рявкнул Филаретов. – Мазила бездарный.
– Не горячись, Афанасьич, – успокоил его Артем. – Чего гостей пугаешь? Лучше выпей.
Филаретов охотно наполнил свой стакан, потом, искоса глянув на Зину, плеснул и ей.
– Эти будут? – спросил он у Артема, указывая на африканцев.
– Они водку не пьют.
– Нехристи! Кашасу им подавай? Нет у меня кашасы! – заорал Филаретов, видимо, вспомнив читанного в детстве Жюля Верна.
Гости стали испуганно переглядываться. Артем сделал успокаивающий жест руками.
– Полегче, Афанасьич, – одернул он разбушевавшегося хозяина. – К тебе пришли как к ведущему представителю отечественной живописной школы, а ты вопить начинаешь.
– А чего они Кандинского вспомнили?! Тут я живу, а не Кандинский.
Тоненький Франсуа сделал неопределенное движение пальцами, словно подзывал официанта. Артем прекрасно понял его жест. Он убрал обе картины в сторону, потом достал заранее припасенный холщовый мешок, упаковал полотна сначала в бумагу, а затем в мешок, перевязал бечевкой и вручил Франсуа.
– А деньги? – взволнованно воскликнула молчавшая доселе натурщица.
– Расчет будет произведен через внешнеторговую организацию, – строго сказал Артем. – Вот вам пока пятьсот рублей. А это в качестве утешения. – И он извлек поллитровку.
Супруги‑студенты, перерыв все холсты, купили в конце концов пионера с горном и еще одну картину – пейзажик с церквушкой на заднем плане, чем привели хозяина в умиление. Повторяя, что кашасы у него не водится, он все же заставил иностранных гостей выпить с ним. Пригубили по одной, потом по следующей… И веселье понеслось.
Лейла подошла к Зине, по‑прежнему пребывавшей в незастегнутом халатике, провела пальцем по пышной растительности и поинтересовалась:
– Est ce colorier? Vrai?
– C'est naturel, – спокойно отозвалась натурщица…
И они принялись оживленно щебетать по‑французски. В разговор включились и остальные гости. Только Филаретов не принимал участия во всеобщем веселье. Он, пригорюнившись, сидел за столом. По бородатому лицу текли слезы. Живописец что‑то невнятно бормотал про бедственное положение российской творческой интеллигенции, не имеющей средств на покупку кашасы.
Улучив момент, когда веселье полностью захватило массы, Франсуа толкнул Артема в бок и попросил отвести его в туалет. Гид привел африканца в нужное место и хотел было удалиться, но Франсуа знаками показал, что Артем должен остаться. Недоумевая, Артем выполнил просьбу Франсуа. Возможно, у них в Дакаре такой обычай, решил он. Один справляет нужду, а другой охраняет, чтоб крокодил, скажем, не утащил.
Скоро послышался шум спускаемой воды, на пороге «комнаты уединения» показался явно довольный Франсуа и протянул Артему какой‑то сверток. Тот от неожиданности отпрянул. Сие действие не поддавалось объяснению. Однако Франсуа, вытаращив и без того большие глаза, настойчиво совал сверток Артему. Наконец тот решился взять странный подарок и чуть не уронил его на пол, настолько сверток оказался тяжел.
– Money… денга… бери… – скороговоркой пробормотал Франсуа. И только тут Артем понял, что сверток представлял собой пояс, находившийся на теле дакарца и совершенно незаметный под широкими одеяниями. В поясе, судя по изрядному весу, было золото.
– Ну вот, – сказал на следующий день старичок Колычев, высыпав на стол содержимое пояса. – Все прошло как нельзя лучше. – Он стал пересыпать золотые монеты из ладони в ладонь, видимо, наслаждаясь их звоном. – Когда‑то у нашего семейства их имелось неизмеримо больше, а теперь… – он вздохнул и махнул рукой. – Но и это тоже неплохой куш. Обрати внимание, монеты только царской чеканки. Теперь нужно их реализовать и поделить навар. А, сынок?! Доволен?! Куплю «Победу». Тебе нравится «Победа»? Запишу ее, конечно, на себя, чтоб не возникало лишних разговоров, но водить будешь ты. Или нет, не «Победу». Сейчас, говорят, какой‑то новый автомобиль появился? Еще шикарнее.
– «Волга», – подсказал Артем.
– Вот‑вот. Купим «Волгу» и двинем в Крым. Ты за рулем, мы с Лидой сзади. Высадишь нас в каком‑нибудь пансионате, а сам – вперед по побережью. Все девицы твоими будут.
– Тут на десять «Волг» хватит, – осторожно заметил Артем.
– И жилищные условия тебе пора улучшить. А то что же получается. Живешь в коммуналке, да еще в бараке. Пора переселяться в более приличное место. Учиться еще год осталось? Нужно о трудоустройстве подумать. Ты как, в столице желаешь остаться, а может быть, тебя грандиозные стройки привлекают или целина?..
– Я бы предпочел Москву, – скромно сообщил Артем.
– Нет проблем. Художественно‑реставрационная мастерская тебя устроит? Помогу чем могу. Ты же для меня – как сын. А к родным детям нужно относиться бережно, иначе они стариков забывают.

Глава 4
БАРИН ИЗ ПАРИЖА

Дети мои! Каждое дело творите, сначала проверив все, чтобы не оказаться прельщенными дьяволом. А то может случиться, что с добродетелью зло переплетется, тогда виноваты будете перед Божьим Судом…
«Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе»

С той памятной поры прошло девять лет. Из хиловатого, недокормленного юноши, каким выглядел тогда Артем, он превратился в крепкого, чуть полноватого тридцатилетнего мужчину с уверенными повадками знающего себе цену подпольного дельца. На загорелом, вечно усмехающемся лице ярко, как у мартовского кота, горели глаза цвета недоспелого крыжовника, наметившиеся залысины добавляли солидности. И только от одной простительной слабости он никак не мог избавиться. Артем так и не научился солидно, со вкусом одеваться. Да, вещи он носил дорогие. Но обращался с ними столь небрежно, что подчас своим видом напоминал бродягу. Неизменная холщовая котомка, с которой он никогда не расставался, еще более усиливала подобное впечатление.
Тем не менее в определенных кругах он пользовался большим авторитетом.
Сцены, описанные выше, не относятся напрямую к ходу нашего повествования, однако как нельзя лучше характеризуют нашего героя и его наставника Колычева.
Именно к нему, Колычеву, направлялся сейчас Артем.
В жизни старичка тоже произошли определенные изменения. Его ненаглядная супруга Лидия Павловна скончалась несколько лет назад, а место, занимаемое раньше хибарой, отошло к территории Сокольнического парка культуры и отдыха. Однако Колычев отнюдь не бедствовал. Он давно оставил преподавание в институте, но был активным функционером Союза архитекторов СССР, даже состоял в правлении. Именно это позволяло ему постоянно разъезжать по заграницам. Вот и сейчас он только‑только вернулся из Франции, где провел чуть ли не три месяца, гостя у родного брата, о котором мы уже упоминали. Да и с жильем проблем не имелось. Получив компенсацию (и, нужно отметить, благодаря связям в Мосархитектуре, не маленькую) за свою хибару, он приобрел весьма приличный домик в поселке Сокол.
От Ленинградского проспекта, на котором проживала профессорша Ладейникова, до Малого Песчаного переулка, где обитал Колычев, буквально пять минут езды. Довольно часто бывая здесь, Артем постоянно поражался, как это в центре Москвы сохранился столь живописный уголок живой природы с одноэтажными домиками‑коттеджами дачного типа, свищущими по весне соловьями, яблонями, на которых ныне дозревали плоды. Старичок оставался верен себе. И хотя в домике имелось электричество, под потолком все так же висела древняя керосиновая лампа с ядром‑противовесом, а стены по‑прежнему украшали старинные фотографии. Казалось, здесь ничего не изменилось, хотя и комната была другая, и сам дом – другой.
Колычев оказался дома. Он вышел к крыльцу на звук подъехавшей машины и, увидев Артема, радостно разулыбался. Колычев выглядел точно так же, как и много лет назад. Про таких людей говорят: «все время в одной поре». Покрытая пухом голова огурцом, мясистый, слегка вздернутый нос, за сильными линзами круглых очков в золотой оправе громадные, как у филина, серые блекловатые глаза. И тщедушен он был все так же, казалось, в чем душа держится. Но Колычеву далеко за семьдесят, а жалоб на здоровье Артем от него почти не слышал.
– Здравствуй, Артюша. Дай‑ка я тебя обниму после долгой разлуки. – Старичок обхватил питомца крепенькими ручками и клюнул в щеку. – Вот так, по русскому обычаю! Надоели, понимаешь, эти лягушатники. Только дома душой и отдыхаю. Ну, проходи, проходи… Да не в хату, там душновато, а в монплезир.
Монплезиром Колычев называл просторную, увитую хмелем беседку на задах домика. Тут имелся столик, на котором стояли постоянно попыхивающий самовар, вазочка с вареньем и тарелка с сушками, пара тростниковых кресел и небольшая кушетка с двумя расшитыми пестрыми мулине подушками‑думками. Колычев усадил гостя в кресло, сам сел напротив.
– Ну, рассказывай, что тут у вас творится?
– А может быть, сначала вы поделитесь путевыми впечатлениями?
– Да какие там впечатления. Сидел, понимаешь, в жарком Париже. Правда, на пару недель съездил в Нормандию, вот где красота… Только за то, чтобы на Сен‑Мишель полюбоваться, можно полжизни отдать. Представляешь, из голубизны моря встает как в сказке собор с остроконечными шпилями, окутанный дымкой и словно спустившийся с небес. Фантастика! А Париж? Ну что Париж! Словами не расскажешь. Находился я по антикварным салонам и лавочкам. Часами бродил по левому берегу Сены, где расположились букинисты. Отвел душу. Есть все! Цены самые разные. Многое значительно дешевле, чем у нас. Что‑то несравнимо дороже. Разброс цен вызывает удивление. Хотя совершенно понятно, их диктует спрос. Взять, к примеру, гравюры… Впрочем, на время прерываюсь. О тамошних делах можно рассказывать бесконечно. Ты лучше про здешние новости доложи. Все ж таки я три месяца отсутствовал.
В беседку заглянула немолодая дородная женщина с круглым простоватым лицом, выполнявшая у Колычева функции домоправительницы, поинтересовалась:
– Не нужно ли чего?
– Раздуй самоварчик, Людмила Васильевна, а то остыл, да чайку для гостя свеженького завари.
– Я, собственно, приехал с вами посоветоваться, – начал Артем. – Приобрел, понимаете, одну вещицу… Сейчас принесу.
Артем достал из машины коробку с эмалями и вернулся в беседку.
– Вот, взгляните.
Колычев минуты две разглядывал эмали.
– Неплохо, – заключил он. – У кого приобрел?
– Тут несколько невнятная история. Купил я их у одной старушки. Живет за гостиницей «Минск», в Дегтярном переулке. Познакомился с ней возле комиссионки в Столешниковом. Дряхлая такая бабулька, мотается у входа, в руках держит вот этот крестик. Оценщик, говорит, дает сущие гроши, а вещь стоящая. Я поинтересовался: каков же ее запрос? Старушка назвала цену. Семьдесят рублей, кажется…
Колычев засмеялся.
– Вот‑вот. И мне смешно стало. Но для порядку сбиваю цену: пятьдесят. Бабка и на это согласна. Оценщик ей, по‑моему, всего червонец предлагал. Достаю бумажник… А она говорит: «У меня еще есть две эмали». Беру адрес. Вечером являюсь… Громадная коммуналка, лепнина на потолках… Народ по коридорам снует взад‑вперед… Захожу к ней. Очень убого. Комната большая, но почти пустая, под потолком лампочка еле светит. Старушка достает из древнего шифоньера вот эту самую коробку. Откуда вещи, спрашиваю? Мнется. По наследству, мол, достались. От кого? Опять замешательство. Словом, я не стал лезть в душу, дал еще сотню и забрал… Спросил только: нет ли чего еще? Нет, говорит. Последнее. По‑моему, эти эмали когда‑то у кого‑то увели. Только лежали у бабки они давным‑давно. Я в полумраке, честно говоря, не больно‑то их и разглядел. Но чую: товар стоящий. Похоже, Византия. И коробка, опять же… красное дерево. Я, по первому наитию, решаю эмали с ходу задвинуть. Иду к Флавицкому… Да, говорит, прекрасная работа, но в средствах нынче стеснен. Флавицкий‑то! Ладно. Дальше к Боткину. Этот и вовсе утверждает: подделка. Прекрасно исполненная, спору нет, но тем не менее. Мол, сработана в Питере, еще до революции каким‑то там… забыл фамилию, весьма причудливая…
– Сабин‑Гус?
– Точно! Все‑то вы знаете. Тем не менее Боткин предлагает пятьсот. За подделку! Я засомневался. Вроде и с наваром остаюсь, а червячок гложет. Чувствую: дурит! Решил погодить. С месячишко полежали эмали у меня. Разговоры о них по Москве ходят, может, думаю, кто нормальную цену предложит. И точно. Звонит мне Вартан и заводит разговор об эмалях.
– Это нынешний муж профессорши Ладейниковой? – поинтересовался Колычев.
– Он самый. Приезжаю. Вартан без разговоров отваливает тысячу двести и говорит спасибо. Я, понятное дело, в восторге. Подделка, не подделка… Пойдут разговоры, пересуды… Сами знаете, как в нашем деле. У товара появляется дурная репутация. Потом и вовсе не избавишься. Проходит какое‑то время, раздается звонок. Некий неизвестный мне человек интересуется эмалями. Отвечаю: проданы. А нельзя ли их вернуть? И предлагает… пять тысяч! Я спрашиваю: где гарантии, что это не шутка? И получаю весьма оригинальный ответ: коли беретесь вернуть, завтра на ваш адрес поступит перевод на половину означенной суммы. Каково?! Тем не менее я отказываюсь, поскольку идти к Вартану и унижаться перед ним мне не с руки. Неизвестный говорит: если, мол, передумаете, позвоните, и оставляет телефон. Проходит еще неделя, и вдруг я узнаю: армяшка сидит.
– Вартана арестовали? – удивленно поднял брови Колычев. – За что же, интересно?
– Точно не знаю. Ходит слух – за валюту. Так вот. Как только меня достигает эта информация, отправляюсь к Ладейниковой и выкупаю у нее эмали.
– И она так просто их отдает?
– Пришлось поуламывать, но главное, товар я получил. И с дисконтом.
– А теперь собираешься звонить таинственному незнакомцу?
– Естественно. Иначе с какой бы стати я старался? Лично мне эти эмали не нужны. Но, откровенно говоря, у меня до сих пор сохраняется чувство, что тут дело нечисто.
– То есть?
– И эти речи о подделке, и то, как легко осторожный и скупой Вартан выложил за вещи приличные деньги, а главное, этот телефонный звонок. Вот я и пришел посоветоваться с вами.
– Ясно. Действительно, странноватые дела творятся. Пойдем в дом, я должен внимательно посмотреть на эти эмали.
– А чай?! – воскликнула появившаяся в проеме беседки домоправительница с самоваром в руках.
– Погоди, Людмила Васильевна. Мы не надолго.
Артем прошел следом за Колычевым в комнату, именуемую кабинетом, – небольшое помещение, казавшееся и вовсе крошечным из‑за обилия заполнявших его книг. Здесь царил полумрак. Небольшое оконце занавешено. Солнечные лучи, по мысли хозяина, не должны попадать на золоченые корешки старинных томов, расставленных по стеллажам. На массивном, крытом зеленым бильярдным сукном письменном столе стоял чернильный нефритовый прибор с позолотой, украшенный фигурой спящего льва, тут же возвышался медный, начищенный до блеска микроскоп, а напротив – лампа с абажуром зеленого стекла.
Колычев щелкнул выключателем. Мягкий свет залил кабинет, от чего в нем стало как‑то по‑особенному уютно. Старичок уселся, взял у Артема коробку с эмалями, достал из кожаного футляра мощную лупу и принялся их внимательно изучать. Артем стоял у него за спиной, посапывая от нетерпения.
– Сядь пока, – не оборачиваясь, сказал Колычев, – а то твое пыхтение мешает сосредоточиться. Вообще ты, Артемий, за последнее время чересчур раздобрел. Необходимо скинуть пяток‑другой кило. Лишняя нагрузка на сердчишко. Ведь ты еще молод. Бери пример с меня. Семьдесят три – а мотор работает как часы «Бреге». Печень иной раз пошаливает… Но слава богу, на здоровье не пеняю.
– Значит, так, – после длительного молчания продолжил Колычев. – На мой взгляд, эмали подлинные, хотя я, конечно, не великий специалист в данной области. Прекрасные работы. Думаю: X–XI век. В Париже я встречал нечто подобное. Навскидку стоят две‑три тысячи долларов. Возможно – больше. Но это там! Вообще‑то, эмали – не такая уж редкость, и я не понимаю, почему вокруг них возник ажиотаж. Правда, Иоанн замечательный. Более того, он мне что‑то очень напоминает. Не то я видел подобное, не то читал… Очень давно. По этой причине и запамятовал. Но если ты мне его оставишь на время, я постараюсь разобраться.
– А как же клиент? – возразил Артем.
– Да очень просто. Ты, конечно, ему сегодня позвони и скажи, что эмали, мол, для вас купил, но одна временно отсутствует. Однако она обязательно появится через день‑другой.
– Но вы же знаете: так дела не делаются. Клиент может послать меня подальше.
– Не пошлет. Если эмали ему действительно нужны, не пошлет! Заодно и посмотришь на него, определишь, что за человек, и мне потом доложишь. Ведь странно получается: человек готов выложить такие деньги, а мы о нем ничего не знаем. Ты можешь позвонить прямо сейчас. Да, так и нужно поступить. – Колычев указал на телефон, стоящий здесь же, на отдельной тумбочке. – Надеюсь, номер у тебя имеется?
Артем достал из заднего кармана потрепанную записную книжку и стал перелистывать довольно засаленные страницы.
– Ага. Вот. Б8‑25‑39, Иван Николаевич…
– А фамилия?
– Не назвался.
– Телефон рабочий или домашний?
– Да откуда я знаю!
– Не горячись, Артюша, – успокаивающе произнес Колычев. – Что‑то ты сегодня чересчур возбужден. Не понимаю почему?
– Не нравится мне спешка. Давай звони… Да и с эмалями этими… Что я сейчас ему скажу? Товар есть, но не в полном комплекте… Очень мило! А он в ответ: «Как это понимать: не в полном комплекте?! Ставлю под сомнение вашу репутацию». И будет совершенно прав. Может, не стоит звонить именно сейчас? Ведь не горит. Изучайте эмали на здоровье. Два дня… неделю… сколько нужно. А как только разберетесь, тогда я и свяжусь с клиентом. Может, эти цацки стоят значительно дороже?
– Ни хера ты не понимаешь в жизни, Артюшка! – неожиданно разъярился старец. – Учил тебя, учил… Как на рыбалке? Сначала лещ или язь обсасывает наживку, не торопится ее заглотить, но и удильщик ждет, смотрит на поплавок, выжидает. Не спешит раньше времени подсекать.
– Ну так и я…
– Что – ты? Что?!! Взгляни сначала на клиента. Уясни, кто он таков, чем дышит. Может, это подстава. Органы! С чего это вдруг дает тебе столь высокую цену? Он что же, не знает, сколько ты за эмали просил?
– Н‑да, – задумчиво произнес Артем. – В какой‑то степени вы правы.
– Не в какой‑то степени, а полностью прав! Ты же сам почуял некий подвох? Вот и разберись досконально. Звони!
Артем набрал номер. Ответил женский голос. Артем попросил к телефону Ивана Николаевича. Поинтересовались: кто спрашивает и по какому вопросу.
– Скажите: по поводу эмалей. Он знает…
На другом конце провода, казалось, не выразили удивления. Через полминуты в трубке послышался басовитый мужской голос:
– Слушаю вас.
– Здравствуйте. Это Артем. Вы интересовались византийскими эмалями… Припоминаете?
Артему показалось – возникшая легкая пауза вызвана недоумением таинственного Ивана Николаевича.
– Ах да. Конечно! Достали? – И вновь в голосе человека на другом конце провода Артему послышалась плохо скрытая фальшь, словно за интересом к эмалям крылось нечто другое. «Может, старик прав, – холодея, подумал Артем, – и этот Иван Николаевич из милиции или, того хуже, из ОБХСС?»
– Достал, – отозвался он. – Только…
– Значит, так, – голосом, привыкшим повелевать, перебил Иван Николаевич. – Через час встречаемся на Пушкинской площади, на скамейке слева от памятника, если смотреть на кинотеатр «Россия». Вас устраивает? – спросил он таким тоном, словно и не ожидал отрицательного ответа.
– Вполне, – отозвался Артем. – Вы меня легко узнаете. Рыжеватые волосы, в руках холщовая сумка, вроде торбы. Буду насвистывать. Знаете песенку «Расскажи‑ка мне, дружок, что такое Манжерок…» Вот ее…
– Ну что? – с любопытством спросил Колычев.
– Назначил встречу у памятника Пушкину через час. Похоже, начальник какой‑то… Говорит, словно диктор Левитан, прямо рокочет. Сдается мне: ему эти эмали и на фиг не нужны.
– Вот видишь! Взглянуть на него нужно. Может, меня с собой возьмешь?
– С удовольствием.
– Вот и замечательно. Теперь вот еще что. Две эмали, которые ты ему отдашь, вручишь без этой громоздкой коробки. В ней осталось пустое гнездо от Иоанна. К чему акцентировать? Сейчас переложу их в другую упаковку. Послушай, а ты не знаешь, что такое Манжерок? Идиотская такая песенка по радио целыми днями звучит. Прямо в зубах навязла. Я уж и в энциклопедию лазил… Нет ответа! – Колычев огорченно всплеснул руками. – И откуда он взялся, этот Манжерок? Ладно, черт с ним. Пойдем чаю попьем. Время еще есть. Расскажи, как поживает вдовица?
– Вы о Ладейниковой? Знаете, показалось, не очень она горюет по своему восточному мужу.
– Никогда ее не видел, но наслышан. Говорят, весьма пикантная дама, хотя и со странностями.
– Вы разве не бывали в доме у профессора?
– Представь себе, ни разу.
– Но почему? Ведь, несомненно, имели с ним многочисленные дела. Я хорошо помню: первый мой выход в свет в качестве вашего… э‑э… помощника был именно к Ладейникову.
– Не любил я этого человека. – Колычев поморщился. – Встречался с ним, безусловно, но в гости к нему не хаживал. У него весьма нелестная репутация была… Темная, я бы сказал. Поговаривали, что будто он – сектант.
– А вам какая разница? Хоть буддист.
– Чуть ли не таг‑душитель. Правда, это всего лишь слухи, причем крайне неопределенные. Имелся у меня один знакомец, в прошлом – масон. Вот он рассказывал: нечто подобное имело место еще до революции…
– Ну, вы хватили! Вспомнили старосветские времена. Годков Ладейникову сколько было?
– Не знаю, но поболе, чем мне. А выглядел он очень даже моложаво. Ты чай‑то пей, скоро поедем. Варенье, между прочим, кизиловое. С некоторых пор мое любимое. Замечательно Людмила Васильевна его мастерит. С большим, я бы сказал, знанием дела. Так вот, о Ладейникове. Ходили на его счет и другие россказни, я бы сказал, более зловещего свойства, чем нелепое ныне идолопоклонство рогатой нечисти. Утверждали, что Ладейников был шпионом.
– Какой же страны? – стараясь не прыснуть, невинно спросил Артем.
– Ты, Артемий, зря хихикаешь. Впрочем, нам пора отправляться на рандеву. Поехали, в машине дорасскажу.
Они сели в «Волгу». Артем тронул машину, а Колычев продолжал:
– Так вот. Шпионом Ладейников был отнюдь не иностранным, а стучал в соответствующие органы, ты прекрасно знаешь в какие. Доподлинно известен следующий факт. Когда после пятьдесят третьего года оттуда, – Колычев указал большим пальцем себе за плечо, – стали возвращаться, некий его бывший сослуживец по Первому медицинскому явился прямо на кафедру и прилюдно плюнул ему в лицо. Возможно, он желал произвести еще и физические действия, но опасался последствий.
– А плевок разве не физическое действие? – иронически поинтересовался Артем.
– Не придирайся к словам. Его и так в институте недолюбливали, а после того случая многие вообще здороваться перестали. Правда, насколько я знаю, Ладейникова данное обстоятельство не особенно угнетало. Непонятно также, откуда он черпал средства на пополнение своей коллекции. Конечно, профессор, доктор наук зарабатывает весьма прилично. Да плюс публикации… И все равно, тратил он, по моим подсчетам, значительные суммы. А главное, ничего не продавал.
– Я тоже обратил на это внимание, – согласился Артем. – Ведь большинство коллекционеров, постоянно приобретая, одновременно и продают или хотя бы меняют… А этот ни‑ни!
– Именно. Вообще странная личность. И смерть его лично у меня вызывает недоумение.
– То есть? – удивленно спросил Артем. – Ведь он умер от сердечного приступа. Мне Манефа говорила, их домработница.
– Если бы! Это они так утверждали. А на самом деле, по моей информации, случилось следующее. Он возвращался из института домой и… исчез. – Колычев сделал многозначительную паузу, ожидая реакции Артема.
– То есть как исчез?
– А очень просто. Как у нас люди исчезают. Пропал без вести. Ночь прошла, его нет. Утром на работе тоже нет. Жена, естественно, какой бы ленивой и равнодушной она ни была, забила тревогу. В институте тоже переполошились. Милиция начала поиски. Нет человека, и все тут! Исчез! Недели через три как будто нашли.
– Что значит: как будто?
– Дело происходило летом. Обнаружили его в лесополосе, возле станции электрички. Непонятно, как он туда попал, ведь жил здесь рядом, на Ленинградском… Следов насильственной смерти не обнаружили. Абсолютно гол: ни вещей, ни документов… Да и само тело… – Колычев крякнул. – Словом, не в лучшем виде. Может, это вообще был не он.
– Но ведь существует опознание? Родственников вызывают, знакомых… Наверное, приглашали жену, Манефу…
– Естественно, близкие подтвердили скорбный факт. Опознали, как там его звали?.. Эрастом, кажется. Как героя повести Карамзина «Бедная Лиза», – Колычев хрюкнул. – А почему бы им не опознать?
– Вы, Михаил Львович, какими‑то загадками говорите. Это, выходит, не он, что ли, был?
– Вот уж не знаю, Артюша. И, откровенно говоря, знать не желаю. Только думаю: дело тут нечисто.
«Волга» приближалась к Пушкинской площади.
– Как будем действовать? – спросил Артем.
– Поставь машину напротив «Известий» и отправляйся на встречу, а я пойду следом и со стороны погляжу на этого загадочного человека.

Небо внезапно потемнело, по верхушкам деревьев пронесся мгновенный яростный вихрь, громыхнуло, и на землю стеной обрушился теплый ливень. Он молотил по площади лишь пару минут и понесся дальше, но все находившиеся в сквере мгновенно промокли до нитки. Вымок и Артем. Он крутился возле мигом опустевших скамеек, чувствуя себя последним идиотом, пытался насвистывать «Манжерок», размахивал из стороны в сторону сумкой, привлекая к себе внимание. Но тщетно. Клиент не шел. Краем глаза он видел прогуливающегося поблизости Колычева. От дождя старичка защищал старомодный зонт с черепаховой рукоятью.
Запасливый черт, с завистью подумал Артем, утирая лицо и провожая взглядом стайку босоногих девиц. Легкие платьица, промокнув, весьма соблазнительно облепили стройные фигурки. Девчонки визжали от восторга и размахивали снятой обувью.
– Ты, мужик, не ждешь ли кого? – прозвучало над ухом.
Артем обернулся. Перед ним стоял высокий, атлетического сложения парень, похожий на боксера. Сломанный нос придавал лицу парня угрожающее выражение.
– Допустим, жду, – так же нагловато ответил наш герой. – А что?
Он прикинул свои силы. В центре всегда шлялось разное отребье, готовое сотворить любую пакость: обобрать простака, снять часы у пьяного, «дать в морду» интеллигенту в шляпе. Соотношение сил оказывалось явно не в пользу Артема. От старичка проку было мало.
– И тебя Артемом кличут? – не отставал «боксер».
– Ага.
– Меня прислал Иван Николаевич, – сообщил парень. – Ты ему должен что‑то передать?
«Вот оно! – лихорадочно соображал Артем. – Сейчас начнется… Под белы ручки и на Петровку».
– Да не бзехай, – усмехнулся «боксер», видимо, уловив ход мыслей нашего героя. – Давай вещь, получи бабки. – И он протянул Артему сверток. – Можешь не пересчитывать – пять «штук», как в аптеке. Ну, будь, зайчик.
Сравнение с грызуном особенно покоробило Артема. Он так крепко сжал сверток, что прорвал газетную упаковку. Пальцы наткнулись на плотные края денежных пачек. И, странное дело, неуверенность и даже некий страх как рукой сняло. Он пренебрежительно глянул вслед парню: похоже, марьинорощинский. Там таких бойцов пруд пруди… «Сломанный нос» словно, прочитав его мысли, неожиданно обернулся:
– Эй, Артемчик! Совсем забыл! Мой шеф просил тебя быть вечером дома. Часов в десять… Он тебе позвонит. Усек?
Артем кивнул и тоже пошел к машине. Он посидел минут пять, дожидаясь Колычева. Наконец появился старичок.
– Уф! А гроза‑то – будь здоров, – радостно объявил он, закрывая зонтик. – Совершеннейший шквал. Насколько я понял, к тебе подходил всего лишь слуга.
– Бандюга, – заметил Артем. – Хам!
– Чем же он тебя обидел? – весело поинтересовался Колычев. – Разговаривал невежливо?
– Я же говорю: хам!
– Н‑да, Артемий. Взрослый ты мужик, а ведешь себя как ребенок. Если будешь обижаться на каждого дегенерата – до сорока не доживешь. Особенно при нашем занятии. Один не то скажет, другой не так посмотрит. Беда прямо… Усвой. Ты – единственный в своем роде на белом свете. Нет другого Артема Кострикова. И чужие мнения, насмешки, колкости должны отлетать от тебя, как резиновый мячик от каменной стены. Чем ранимее душа, тем скоротечней жизнь. Человек с легко уязвляемым самолюбием не достигнет успеха ни в одном деле. Он будет пугаться тени даже от самого легкого облачка, случайно упавшей на его непогрешимое «я». Понятно, «все мы люди, все человеки», – как говаривал классик устами своего героя. Никто не защищен от худого слова. Но нужно наращивать броню, защищающую сердечную мышцу. Иначе пропадешь. Смотри на вещи проще, не теряй чувства юмора. Парень этот, который тебе деньги передал, сел за руль черной «Волги», похоже, казенной. Номер я записал. Пересчитай деньги.
Артем разорвал остатки упаковки. В свертке находилось пять пачек. Парень не обманул.
– Полный расчет, – заметил он.
– Интересные ныне пошли покупатели, – с деланым изумлением произнес Колычев, – даже на товар не взглянут, а деньги выкладывают. Да деньги‑то какие! Непонятно.
– Этот тип сказал: его шеф вечером позвонит.
– Я слышал. Может быть, этому – как же его обозначить, вроде и клиентом назвать язык не поворачивается, – нужно от тебя что‑нибудь другое?
– То есть?
– Ну, я не знаю… – Старец хохотнул. – Изнеженность нравов, скажем…
– На что это вы намекаете?
– Между прочим, на Западе нынче изнеженность нравов в большой моде. Полистал я тамошнюю прессу. Только об этом и пишут. И тот изнежен, и другой изнежен… правда, в большинстве все люди искусства. Разные там актеры, режиссеры. Балетные танцовщики.
– Я что‑то плохо понимаю. О какой изнеженности нравов идет речь?
– Когда мужчина с мужчиной… Гомосексуализм, другими словами.
– Тьфу, гадость какая! Ну, вы тоже скажете! Мне, слава богу, баб хватает.
– Баб ему хватает! Жениться пора, Артемий. Видный парень, а прозябаешь в холостяках.
– Никак не найду невесту подходящую.
– Хотя и видные ребята склонны к изнеженности нравов. Вот этот… актер французский… Как его?.. Еще графа Монте‑Кристо играл… Да, Жан Марэ! Он тоже из этих будет.
– Жан Марэ?! Никогда не поверю. Чепуха!
– Чудак человек. Я в «Фигаро» читал большую статью про него.
– Клевещут.
– Там за клевету строго наказывают. Себе дороже. А этот самый Жан вовсе сей факт не скрывает, а гордится им. Он в этом смысле даже общественный деятель, председатель клуба или федерации.
– Ну вот ни на грамм не верю!
– И у нас, говорят, подобная публика имеется. В сквере возле Большого театра собираются. У фонтана…
– И чего это вы на старости лет интересуетесь этими уродами? Вот оно, пагубное влияние Запада. Может, желаете к ним присоединиться?
Колычев захохотал:
– Поздновато мне. А ведь знавал я в молодости и Дягилева, и Нижинского. Балетом, понимаешь, увлекался, скорее даже не балетом, а балеринками. К Кшесинской в гости хаживал… Но нравы этой публики всегда вызывали недоумение и, я бы сказал, отдавали казармой.
– Казармой? – удивился Артем. – При чем здесь казарма?
– Да как же! В некоторых частях царской армии процветал содомский грех. Конечно, не в гвардии, где, коли обнародуют в полковом собрании сей позорный факт, офицеру, замеченному в подобном, грозит обструкция, а на окраинах империи, в какой‑нибудь Кушке, где русских баб не имелось. Хотя, думаю, и в гвардии этим баловались. Вон даже у Козьмы Пруткова отмечено: «Кто не брезгает солдатской задницей, тому и фланговый служит племянницей». Правда, по‑моему, танцоры балетные грешили содомией отнюдь не из‑за отсутствия женского тела, а, наоборот, от избытка. Потягай‑ка с утра до вечера балеринку! Батманы эти, фуэте… Вот и теряли интерес… А эстеты типа Дягилева… Опять же изнеженность нравов. Бравый солдат Швейк отчасти был прав, когда резюмировал, что все знатные баре в большинстве случаев педерасты. Впрочем, оставим эту тему с душком. Ты сейчас куда ехать собираешься?
– Домой вас отвезу.
– Слушай, Артемий, не в службу, а в дружбу, покатай по городу. Соскучился, понимаешь… Париж Парижем, а Москва‑матушка одна такая. Братец вон говорит: все бы отдал, чтобы домой вернуться. Желаю, чтоб под русской березкой схоронили. Чушь, конечно, сентиментальная. Во Франции тоже березы растут.
– Кто ж ему мешает вернуться?
– Опасается. А вообще, как говорится, домой возврата нет. Все в прошлом. Остались только воспоминания. Он – русский, жена у него русская, а дети, считай, французы. Родной язык знают плохо, а литературу и историю и того хуже. Про внуков и говорить не стоит. Вообще по‑русски не говорят. И это вполне закономерно. Иначе и быть не может. Брат рассказывал: младшая дочь, учась в пансионе, вообще скрывала свое происхождение. Наша полная фамилия – Боде‑Колычевы. И брат с гордостью носит обе ее половины. А племянница моя, отбросив вторую часть, стала просто баронессой Боде. То есть вернулась к своим французским истокам.
– А вы отбросили первую часть, – заметил Артем. – Так стоит ли ее упрекать?
– В моем случае речь шла о жизни и смерти, а ей ничего не угрожало.
– Только насмешки подруг по пансиону.
– Наверное, ты прав. Не суди, да не судим будешь. И все же… Смешно иной раз. Брат все вспоминал Ильинку, китайгородскую стену, ряды букинистов вдоль нее. Нету, говорю, никакой Ильинки. Есть улица Куйбышева. И стены нету, сломали почти всю. И букинистов нету… А он все свое. Булыжники Болотной площади у него перед глазами. Как на Болоте зимой клюквой торговали. Стоят рядами возы, а на них бабы в зипунах, и клюква в решетах пламенеет под лучами зимнего солнышка. А мимо покупатели шастают. Гимназисточка какая‑нибудь пробежит в серенькой беличьей шубке. А щечки у нее, что та клюква. «Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные…» – пропел старичок и вздохнул. – Эх, молодость!.. Промелькнула и нет ее…
– А вот скажите, Михаил Львович, когда лучше: тогда или сейчас?
– Слушай, и брат мне тот же дурацкий вопрос задавал! Да разве можно на него ответить? Взять хоть нас с тобой. Вот мы едем в одном автомобиле, говорим на равных… А раньше можно ли такое было представить? Нонсенс.
– Вы хотите сказать: я вам не ровня.
– Да именно что ровня! Разве пятьдесят лет назад ты, сирота, смог бы получить высшее образование? А нынче, видишь, получил. Причем совершенно бесплатно. Жилье у тебя опять же дармовое. Ладно, досталось, скажем так, не совсем прямыми путями. Но ведь миллионы людей получают квартиры совершенно законно. И платят за них копейки. Дальше идем. Заболел у тебя зуб. Ты шагаешь в стоматологическую поликлинику. Где тебе опять же совершенно бесплатно его лечат.
– Так вы, выходит, горячий сторонник нынешнего строя? – иронически поинтересовался Артем. – А я‑то считал наоборот.
– Я не сторонник, но и не противник.
– Как это?
– Просто стараюсь смотреть на вещи объективно. Скажу прямо – народ в России всегда был рабом, рабом остается и сейчас. Да, за народ всегда решала власть: раньше царь, сейчас руководство партии. И те и другие правители своих подданных не в грош не ставили. Могли проводить самые чудовищные эксперименты. Но при всем при том нынче комфортабельное рабство. Все при деле, а это огромный плюс. В той же Франции простой работяга разъезжает в собственном авто, но над ним постоянно висит дамоклов меч безработицы. За квартиру он платит треть своего заработка, продукты тоже дорогие… Да и вообще, подавляющее большинство населения живет в кредит. Есть работа – все нормально. Нет работы – хоть в петлю.
– Но ведь полно и богатых?
– Не спорю, и таких хватает. Но и у них не все гладко. Впрочем, чего это я тебе политграмоту читаю. Ты не хуже меня во всем разбираешься. В институте опять же политэкономию изучал. Права пословица: там хорошо, где нас нет. Ладно, хватит дискутировать. Вези‑ка меня домой.
Артем обратил внимание, что как только разговор коснулся бытия состоятельных людей, Колычев несколько помрачнел, а игривые интонации куда‑то исчезли.
«Лукавит старец, – понял Артем, – не все удается по полочкам разложить. Сам же говорит, у каждого рабочего автомобиль. А в кредит, не в кредит… какая разница. Один раз живем…» Однако подковыривать Колычева Артем не стал. Еще разволнуется…
– Ты держи меня в курсе событий, – сказал старец, когда Артем высаживал его перед домом в Малом Песчаном переулке. Артем пообещал.

Глава 5
КЛИЕНТ

Одна из странностей в странном течении нашей человеческой жизни – это неожиданность некоторых непредвиденных событий, которые, в один день и час, могут произвести погром там, где было сравнительно безопасно.
Брэм Стокер «Скорбь Сатаны» 

Наш герой жил в районе Краснохолмской набережной, пускай не в самом центре, но зато почти на берегу Москвы‑реки, в уютненьком зеленом райончике, где среди прочих граждан гнездились чиновники средней руки и отставные генералы. В Артемовой пятиэтажке обитали трое бывших военачальников. Один, видимо, писал мемуары, поскольку на люди почти не показывался, зато два других были притчей во языцех всего района. Каждый являлся владельцем собаки, причем одинаковой породы – немецкая овчарка. Генеральских сук звали Ева и Магда. Ранним утром заслуженные бойцы выводили Еву и Магду на собачью площадку. Форма одежды у генералов была примерно одинаковой: брюки с лампасами и пижамная куртка. Только у одного брюки заправлены в начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги, а у другого – навыпуск. Собаки тут же начинали яростно облаивать друг друга, генералы же до времени хранили гробовое молчание. Друг с другом они даже не здоровались. Однако наступал роковой миг, и ледяное молчание переходило в горячую схватку. Дело в том, что в пору войны генералы воевали на разных фронтах, и каждый считал своего командующего величайшим специалистом военной стратегии и тактики. Прямо противоположные взгляды на деятельность того или иного советского полководца подчас приводили к рукопашному бою. Генералы так яростно вцеплялись друг в друга, что даже собаки на время прекращали брех и с удивлением взирали на своих хозяев, отчаянно барахтающихся в пыли. Но стоило одному, в пылу перебранки, произнести имя Вождя, как скандал мгновенно утихал и генералы чинно расходились по домам до следующего утра.
Из окон своей двухкомнатной квартирки Артем частенько наблюдал батальные сцены, страшно смешившие его. Весь мир – театр. Древняя истина в подобные мгновения не раз приходила на ум. Эти два генерала, некогда, подобно богам, безраздельно распоряжавшиеся жизнями тысяч людей, вели себя, как малые дети, поскольку недалеко от них ушли в умственном развитии. Во всяком случае, такое складывалось впечатление.

Когда он вернулся домой, августовский день подходил к концу. Хотя Артем жил вдвоем с матерью, та бывала в квартире редко, предпочитая проводить летнюю пору на даче. Раз или два в неделю она появлялась дома, стирала белье, варила кастрюлю щей и отбывала назад, считая, что сын обихожен. Поскольку Артем обедал в ресторанах, щи частенько прокисали, и он брезгливо выливал содержимое кастрюли в унитаз. Именно так и поступил он сегодня, потом поджарил яичницу с колбасой, соорудил пару бутербродов с сыром, запил это все большой чашкой кофе со сгущенным молоком и, сыто отдуваясь, лег на диван и раскрыл журнал «Смена». Но читать не хотелось. Артем включил телевизор. По первой программе шла передача «Мастера искусств – Жерар Филип». Артем взглянул на смазливое лицо актера, вспомнил рассказ Колычева об изнеженности нравов во французском кинематографе и переключил телик на второй канал. Здесь гремел песнями и плясками Всесоюзный фестиваль самодеятельного искусства. Он выключил дурацкий ящик и взглянул на часы. Десять. Позвонит или не позвонит таинственный Иван Николаевич? Однако вместо телефонного затренькал дверной звонок.
Артем слегка встревожился. Он никого не ждал. Мать обычно ночевала на даче, а для визитов знакомых было поздновато. Артем глянул в дверной «глазок» и обомлел. Перед дверью стояла профессорша Ладейникова собственной персоной.
Ничего не понимая, Артем отворил дверь и воззрился на неожиданную посетительницу.
– Можно войти? – не здороваясь, спросила профессорша низким мелодичным голосом.
– Конечно, конечно, – засуетился Артем, – проходите, Агния Сергеевна.
Профессорша вошла, слегка задев не успевшего посторониться Артема плечом, обдала его сладковатым ароматом французских духов…
– Так и будем в прихожей разговаривать? – спокойно поинтересовалась она тоном, в котором позванивали льдинки.
– Нет, что вы! – смущенно промолвил Артем. – Пожалуйста, вот сюда. Присаживайтесь. – Он включил торшер, поскольку на улице совсем потемнело.
– А у вас довольно мило, – оглядев комнату, изрекла Агния Сергеевна и уселась в низкое глубокое кресло, выставив на обозрение Артему круглые мраморные колени. На ней было платье темно‑винного цвета в белый горох, медовые волосы собраны в башнеобразную прическу под названием «бабетта». На красивом равнодушном лице написано превосходство и снисходительность.
Артема, крайне гордившегося модерновой обстановкой и привыкшего к возгласам восхищения, слегка покоробило это «мило». В квартирке у нашего героя было, что называется, «стильно». На полу большой якобы персидский ковер. На нем два кресла, между ними журнальный столик каплевидной формы, рядом торшер, похожий на цветок ландыша. Поодаль, на тумбе, громадный магнитофон «Тембр». На стенах несколько пестрых офортов абстрактной тематики и фотография Хемингуэя в грубом свитере под самое горло. Ни одной вещицы, типа иконы или другой старинной вещи, указывающей на занятие нашего героя, в комнате не имелось. Кресла поставлены с таким расчетом, чтобы ножки сидевшей напротив дамы или девицы находились перед глазами Артема.
Словом, «логово Казановы».
Профессорша щелкнула замком дорогой кожаной сумочки, достала пачку сигарет «Мальборо», продававшихся, как отлично знал Артем, только в валютных магазинах «Березка», и закурила.
– Не спрашиваю разрешения, – рассеянно изрекла она, – поскольку на столе стоит пепельница.
– Конечно, конечно. – Артем решил вести себя галантно. – Может быть, по рюмочке?
– А что вы можете предложить? – В тоне профессорши ему послышалась едва скрытая насмешка.
– «Мартини», – гордо произнес повеса, решив пожертвовать неприкосновенным запасом. Знай, мол, наших!
– Ну что ж, давайте попробуем ваш «Мартини».
Артем извлек из немецкого серванта два пузатых фужера, бутылку с пестрой этикеткой и коробку шоколадных конфет «Красная Шапочка». По пути он щелкнул клавишей «Тембра», и из выносных динамиков приглушенно полилась сладкая музыка оркестра Рэя Кониффа.
Агния Сергеевна понюхала содержимое своего бокала и, видимо, оставшись довольна, пригубила чуть отдающий желтизной напиток.
– Я, собственно, пришла к вам по делу, – сообщила она, глядя в окно, за которым совсем стемнело.
Артем молчал, ожидая продолжения.
– Верните мне эмали.
– То есть как? – опешил Артем.
– Да очень просто. Я верну вам деньги, а вы мне – эмали.
– Но это невозможно!
– Почему же? Очень даже возможно. Ведь вы меня обманули. Вскоре после того, как вы сегодня ушли от меня с покупкой, я отправилась в Бутырки, на свидание с Вартаном. И рассказала ему про ваш визит. Он страшно рассердился. Прямо‑таки был в ярости. Ни о какой продаже, кричал, мы с ним не договаривались! Иди и верни! А если, говорит, не отдаст, передай: пусть пеняет на себя.
Артем с интересом взирал на роскошную женщину. В полумраке она казалась еще красивее. Взгляд его постоянно сползал на соблазнительные колени. В паху зажглась искорка желания. Но разум подсказывал: будь с ней осторожнее. Чего ради она приперлась на ночь глядя, почему не предупредила о своем визите? Допустим, Вартан ей действительно «хвоста накрутил». Но, несомненно, она не из пугливых и, главное, не дура.
И этот Иван Николаевич почему‑то не звонит, неожиданно пришло в голову.
– Следовательно, вам лучше вернуть вещи, – закончила профессорша и выжидательно взглянула на Артема.
– Странно получается, – издалека начал Артем, – утром мы нашли взаимопонимание, а вечером…
– Думаю, и сейчас мы останемся друзьями. – Легкая чувственная хрипотца прозвучала в ее голосе. – Давайте выпьем. «Мартини» неплох, только теплый, и маслины не хватает. – Агния Сергеевна залпом допила бокал и откинулась на спинку кресла. Подол платья задрался еще выше, и глазам Артема открылись снежно‑белые бедра. Профессорша чуть развела ноги в стороны, и во рту нашего героя мгновенно пересохло.
Что это, сигнал? Крепость готова к падению? А может, ловушка? Бросишься к воротам и угодишь в волчью яму?
Между тем Агния Сергеевна закинула ногу на ногу, полузакрыла глаза и покачивала носком изящной туфельки в такт музыке.
Пора действовать, решил Артем.
– Может быть, еще по чуть‑чуть? – спросил он, указав на бутылку.
Профессорша кивнула.
Артем перешел на ее сторону и, наполняя фужер, как бы невзначай положил свободную руку ей на колено.
– Эй‑эй, молодой человек, что вы себе позволяете?! – В тоне звучала явная игривость.
Вперед, вперед, труба зовет! Замок Снежной королевы, оказывается, не столь неприступен.
Артем отставил в сторону бутылку, опустился на колени и коснулся губами ее шеи. Он провел языком снизу вверх и взял губами мочку уха.
– Ну, не нужно, не нужно… Какой вы, однако, поспешный. Прямо лев, нет, бенгальский тигр! И кто бы мог подумать… Просто‑таки вулкан страстей. Оставьте в покое мое ухо. – Профессорша стала вертеть головой из стороны в сторону, словно отгоняя назойливую муху. – Щекотно! Мурашки по всему телу бегут… – Она тяжело задышала. – Погоди… Не спеши… И раздевать меня не нужно. Я сама…
Те секунды, за которые она сбросила с себя платье и белье, показались Артему вечностью. Шуршание шелка вызвало чувственную дрожь. Увидев товар лицом, он и вовсе потерял голову. Пропорции оказались безупречны, хотя и несколько тяжеловаты. Спелая сверкающая красота обрушила на Артема всю свою неотразимую мощь. И лишь одно обстоятельство несколько сбивало с толку. Лицо профессорши оставалось по‑прежнему лениво‑отстраненным, и даже похотливая гримаска, по сути, не меняла его выражения.
И когда Артем попытался обнять ее и осторожно уложить на диван, профессорша окончательно поразила его, заявив:
– Нет, не так. Я привыкла, чтобы новый мужчина в первый раз брал меня сзади…

Когда все кончилось и слегка оглушенный изощренными ласками, но еще полный сил молодец решил продолжить «кувыркания», она равнодушно отстранила его и принялась одеваться.
– Неужели все? – обиженно спросил Артем.
– Мне достаточно, – прозвучало в ответ. – Так отдашь эмали? По‑моему, я расплатилась сполна.
– Эма‑ли? – протянул Артем. В вихре страстей он совсем забыл, зачем пришла Агния. Да и не были ли они всего лишь поводом? И как понимать фразу «расплатилась сполна»?
– Но вы… э‑э… ты?.. – Артем не знал, как назвать новую пассию.
– Что – ты? – спросила профессорша, продолжая неторопливо одеваться.
– Я не совсем понял насчет оплаты.
– А ты решил, что произошедшее – порыв мгновенно проснувшейся страсти? – Агния Сергеевна хмыкнула. – Помоги‑ка…
Артем застегнул ей лифчик, провел ладонью по шелковистому бедру. Прикосновение вновь пробудило желание. Артем попытался поцеловать сдобное плечико, но профессорша лениво отстранилась.
– Довольно. Возможно, в другой раз… А сейчас давай коробку.
– Разве было плохо? – с обидой произнес Артем.
– Нет, отчего же… Мне даже понравилось… У тебя получается. Чувствуется некоторый опыт, хотя, на мой взгляд, ты чересчур поспешен, – с явной насмешкой заметила Агния.
«Вот стерва! – злобно подумал Артем. Настроение мгновенно испортилось. – Ладно, получи в таком случае».
– Дык я их продал, – издевательски сообщил он.
– Кого продал? – спокойно спросила профессорша.
– Дык эмали.
– Неужели? – Интонации были по‑прежнему миролюбивы. – Когда же ты успел?
– А сегодня же и продал. У меня на них покупатель давно имелся.
– Вот как? А ты, оказывается, везде поспешный. Шустрила. Только поспешность обычно нужна при ловле блох…
– …и хождении к чужой жене, – хохотнув, закончил изречение Артем.
– Верно, верно. Умница! Прическа опять же растрепалась. Ну, ничего… – Агния Сергеевна достала из сумочки широкую ленту. – Где тут у тебя зеркало?
– Сейчас покажу. – Артем повернулся к профессорше спиной, собираясь выйти в прихожую, но в это мгновение получил сильнейший удар по голове и рухнул без чувств.

Он очнулся и долго не мог сообразить, что произошло. Страшно болела голова. Где‑то рядом раздавались непонятное гудение и резкие щелчки. Артем пошевелился и, со стоном приподняв голову, разлепил веки. Он лежал на ковре, волосы слиплись, пропитавшись кровью и вермутом. К тому же в них было полно осколков от бутылки с «Мартини», которой профессорша его уложила. Артем кое‑как встал и огляделся. Гул и щелчки издавала бешено вращающаяся магнитофонная кассета. Все было перевернуто вверх дном, вещи из серванта выброшены и в беспорядке раскиданы по комнате. Агния явно пыталась отыскать свои эмали.
Артем взглянул на часы. Стояла глубокая ночь.
– Вот ведь сука! – вслух произнес он и отправился в ванную.

С памятного вечера шло время, но ничего не происходило. Экспансивная профессорша больше не давала о себе знать, не звонил и Колычев, и, что особенно беспокоило Артема, не выходил на связь таинственный Иван Николаевич. Возможно, он все‑таки звонил в то время, когда Артем пребывал в беспамятстве. Но если так, почему он не перезвонил на следующий день?
Полное затишье поначалу казалось непонятным, но за повседневной суетой Артем стал забывать о недавних событиях. Денек он провел дома, сначала отлеживался, но рана оказалась не смертельной, крепкий славянский череп нашего героя мог бы выдержать и удар кистенем. Приехала мать, повздыхала, поохала и принялась наводить порядок.
Пару дней Артем вынашивал планы мести коварной Агнии Сергеевне, но в конце концов затея потускнела и съежилась, как воздушный шарик. К тому же профессорша своими статями настолько потрясла его воображение, что он был готов забыть инцидент, явись она вновь.
Жизнь шла своим чередом. Нужно было, как наставляла Библия, которую Артем никогда не читал, «в поте лица своего добывать хлеб насущный». Август – мертвый сезон. Продавцы и покупатели исчезают неведомо куда, и наш герой хватался за любой пустяк, лишь бы занять время. Скажем, он узнал, что в Истре некий земледелец продает вырытые в огороде старинные монеты. Нанеся визит кладоискателю, он столкнулся с дремучим непониманием. Стоимость монет, в основном екатерининских пятаков, от силы трешка, но огородник желал за них не меньше пятидесяти рублей. Артема подобная цена не устраивала, но торговаться он не стал, а просто позвонил из автомата в местное отделение милиции и сообщил, что такой‑то скрывает от государства вырытый клад. Причем утверждает, что нашел только медные деньги, хотя на самом деле спрятал в тайник вырытое серебро и золото.
«Пускай теперь доказывает…» – злорадно подумал Артем.
И только спустя неделю события сдвинулись с мертвой точки и, набирая обороты, вновь начали раскручиваться.
В среду, двадцать четвертого августа, поздно вечером, когда Артем уже собирался ложиться в постель, раздался телефонный звонок. Голос с характерными начальственными интонациями нельзя было спутать ни с каким другим.
– Артем? Это Иван Николаевич. Извини, что так поздно, но дело не терпит отлагательств. Завтра вечером, часов эдак в шесть, подходи в гостиницу «Советская», номер 27. Я буду тебя ждать.
Трубку положили. Артема несколько покоробил тон, каким с ним говорили. Словно с подчиненным! На «ты», и слова не дал вставить! С другой стороны, он платит деньги, значит, вправе вести себя как заблагорассудится.
Успокоив самолюбие подобным образом, Артем решил съездить к Колычеву и забрать последнюю эмаль.
Стояла прохладная пасмурная погода. Лето кончалось. Если неделю назад это было еще не так заметно, то сегодня, сидя в беседке у старичка, Артем с особой ясностью ощутил: осень на пороге. Крупные краснобокие яблоки виднелись сквозь поредевшую желтоватую листву, вовсю цвели астры, рдели пышные шапки георгинов. В садовых ароматах уже присутствовало увядание. Зрелость медленно перетекала в тление. Казалось бы, наш герой – человек не сентиментальный. Однако и его души коснулась грусть, наполняющая последние дни благословенной поры. Он, пригорюнившись, смотрел, как подрагивают под порывами ветра колючие шишки хмеля, увивавшего беседку.
Колычеву, похоже, передалось настроение Артема. Обычно жизнерадостное лицо нынче выглядело грустноватым, даже очки не сверкали, а отливали тусклой мутью, словно бельма.
– Да, очень… – произнес он, ни к кому не обращаясь. – А дальше… – старец уныло пожевал губами. – Кто знает, сколько зим у меня впереди. Может быть, нынешняя – последняя. Говорят, некогда алхимики открыли эликсир бессмертия. Будто бы знаменитый французский врач шестнадцатого века Амбруаз Парэ приготавливал его из меда, лимонов, лепестков роз и еще чего‑то… Но тайну унес с собой в могилу.
– Если он владел средством, то почему им не воспользовался? – резонно возразил Артем. – Чепуха!
– Ты думаешь? Но ведь доподлинно известно, что некоторые исторические личности жили очень долго. Граф Сен‑Жермен хотя бы…
– Это он сам так утверждал, – продемонстрировал эрудицию Артем, – подтвердить же его слова не мог никто.
– И опровергнуть тоже.
– Неужели вы верите в эти сказки?
– Как тебе сказать. Я нахожусь в таком возрасте, что поневоле поверишь в любые басни, если они рождают надежду. Да за лишних пять лет жизни я готов отдать накопленное за многие годы и еще столько же.
– Вы же не имеете сбережений, – ехидно напомнил Артем.
– Всего лишь крохи. А еще в старинных книгах утверждается, будто отдельные смельчаки продавали душу дьяволу в обмен на бессмертие.
– Опять не вяжется одно с другим. Как же это может быть? Если человек бессмертен, то и душа его постоянно при нем.
– На этот счет существуют разные гипотезы. Дьявол мог по заключении сделки тут же изъять душу. Это, скажем, первый вариант. Мог поставить ряд условий, не выполнив которые договаривающаяся с ним сторона проигрывает. Что, насколько я понимаю, неизбежно. Дьявола, мне кажется, вообще невозможно обмануть.
– Вы, Михаил Львович, верите в существование нечистой силы? – удивленно спросил Артем.
– Допускаю, скажем так.
– Не ожидал. Думал, вы убежденный атеист и прагматик.
– Есть многое на свете, друг Горацио… А вообще‑то я крещен. Ладно, оставим в покое вечные темы. Расскажи лучше, как у тебя дела?
Артем вкратце обрисовал ситуацию, упомянул об инциденте с профессоршей и о звонке Ивана Николаевича.
– Значит, говоришь, знойная женщина в знак благодарности треснула тебя по голове? Отчаянная, видать, вдовица. С подобными мадамками нужно вести себя крайне осторожно. Если она так лихо управилась с бутылкой, то и за другим не постоит. Я же тебе рассказывал о пропаже ее первого муженька. Не удивлюсь, если узнаю, что именно она приложила руку к данному делу. Короче, все упирается в эти эмали.
– Вам что‑нибудь удалось раскопать? – осторожно поинтересовался Артем.
– Пойдем‑ка в дом, а то здесь слишком прохладно, – запахивая стеганый халат, предложил Колычев, – там и поговорим.
В своем кабинете он включил лампу с зеленым абажуром, и комната стала походить на уютную пещерку с поблескивающими золотом корешками старинных книг и таинственными тенями по углам. Старец достал коробку, положил ее на стол, раскрыл… Свет упал на икону, и часть комнаты словно осветило. Сияние исходило от этой не особенно большой, покрытой эмалью пластины. Изможденное бородатое лицо Иоанна Крестителя, казалось, жило своей, невидимой постороннему потаенной жизнью. Излом правой руки с перстами, поднятыми для благословения, намекал на трагичность и жертвенность. Разноцветный орнамент по краям иконы поражал чистотой и яркостью красок. Из нескольких ячеек эмаль от времени выпала, но и это не портило общего впечатления от вещи, напротив, подчеркивало ее древность.
– Садись, Артем, и слушай! – начал старец, торжественно глядя на Артема. – Эта реликвия, по сути, не имеет цены.
– Как это?! – удивился наш герой. – Все имеет цену.
– Не перебивай, циник! – строго одернул его Колычев. – Все, да не все… Я же говорю: реликвия, притом святая. Некогда принадлежала самому князю Владимиру Святому, крестителю Руси.
– Неужели?! – изумился Артем.
– Достоверный факт! Эта эмаль входит в число так называемых «корсунских реликвий», полученных Владимиром в дар от крестивших его византийских монахов. Как известно, Владимир Всеволодович крестился после того, как захватил византийский город Херсонес. Вот послушай, как описывает это событие Лаврентьевская летопись.
Колычев снял с полки объемистый том и принялся читать:
«В год 6496 (988) пошел Владимир с войском на Корсунь град греческий. И послал к царям Василию и Константину и так им передал: «Вот взял ваш город славный; слышал же то, что имеете сестру девою; если не отдадите ее за меня, то сотворю городу вашему (столице) то же, что и этому городу сотворил». И, услышав это, они (Василий и Константин) опечалились и послали ему весть, и так ответили: «Не пристало христианам выдавать жен за неверных. Если крестишься, то и ее получишь, и царство небесное примешь, и с нами единоверен будешь». 
По божьему промыслу в то время разболелся Владимир глазами, и не видел ничего, и скорбел сильно, и не знал, что делать. И прислала к нему царица (Анна) и передала: «Если хочешь избавиться от болезни сей, то крестись скорее, иначе не избудешь недуга сего». Услышав, Владимир сказал: «Если воистину исполнится это, то поистине велик будет бог христианский». И повелел крестить себя. Епископ же корсунский с царицыными попами, огласив, крестил Владимира. И когда возложил руку на него, тотчас прозрел он. Владимир же, ощутив свое внезапное исцеление, прославил бога: «Теперь узрел я бога истинного». 
После этого Владимир взял царицу и попов корсунских с мощами святого Климента, взял и сосуды церковные, и иконы на благословение себе…» .
– Понял?! – спросил Колычев, прервав чтение.
– Что я должен понять?
– Какая вещь тебе в руки попала?!
– Но почему вы думаете, что эта эмаль принадлежит князю Владимиру?
– Ее изображение имеется в знаменитой книге Кондакова «Византийские эмали». Слышал о такой?
Артем отрицательно помотал головой.
– Эх ты, антиквар!
– Я, Михаил Львович, многого не слышал, – обиделся Артем, – но в нашем деле кое‑чего маракую. Но почему она не в Успенском соборе или там где еще…
– Была украдена в 1918 году из патриаршей ризницы. И вот когда объявилась. У старухи, говоришь, купил? Интересно было бы потолковать с этой старушкой, – задумчиво заметил Колычев.
– Так сколько же она стоит?
– Ты все о том же. Кто знает… Может, сто тысяч, а может, миллион.
– Миллион чего?
– Долларов, идиот!!! – разъярился старец.
– Вы это серьезно?!
– Послушай, Артюша, – как маленькому принялся объяснять Колычев. – Я уже говорил: сколько эта вещь стоит, я не знаю, и никто не знает. Ты бы мог, к примеру, мне ответить: какова цена шапки Мономаха? То‑то и оно. Это священная ре‑ли‑кви‑я! – произнес он по слогам. – Если бы у вещи и не имелось легенды, она стоила бы от одной до пяти тысяч долларов. Причем не здесь, а на Западе. Примерно столько ты за нее и получил, по официальному курсу 83 копейки за доллар. Тут ведь еще две эмали находились, – он постукал аккуратно подстриженным ногтем указательного пальца по коробке.
– Что же теперь делать? – недоуменно произнес Артем. – Не отдавать нельзя…
– А допустим, эмаль по‑прежнему твоя. Как бы ты в таком случае поступил?
Артем пожал плечами:
– Стал бы искать настоящего покупателя.
– И, думаю, вряд ли бы нашел. Больше, чем этот таинственный Иван Николаевич, тебе никто здесь не даст.
– Пойду в патриархию…
– Ну, ты даешь! Отберут и с концами. А то еще копать начнут. Где взял и так далее. Вообще говоря, эта вещица весьма опасна. Ты уже имел возможность в этом убедиться. – Колычев выразительно постучал себя пальцем по голове. – Этот армянин, нынешний муж профессорши Ладейниковой, наверняка знает об истинной ценности. И сама Ладейникова знает. Возможно, она желает получить эмаль, чтобы успеть ее продать, пока армянин сидит. Не думаю, что она двинула тебя бутылкой, исполняя приказ мужа, а тем более… – Колычев захихикал. – Армяне вообще‑то ревнивый народ. Горячая восточная кровь. Так что…
– А как бы вы поступили на моем месте? – спросил Артем.
– Я бы? Да снес бы икону в Исторический музей.
– Бесплатно?!
– Само собой. Избавься от нее, и дело с концом. Не жадничай. Есть у меня предчувствие: в противном случае наживешь огромные неприятности.
– А что же я покупателю скажу? Этому Ивану Николаевичу? Мол, потерял? Тут уж, я думаю, неприятностей вообще будет выше крыши.
– Но ведь ты даже до сих пор не видел клиента. Пообщайся с ним, посмотри, что за человек, а там уж сам ориентируйся, как вести себя дальше.

Без пяти минут шесть Артем поставил свою «Волгу» на стоянку перед местом предстоящей встречи, что находилось на Ленинградском проспекте, и двинулся к входу в гостиницу, мурлыкая под нос недавно услышанную песенку:

«…вечно в кожаных перчатках – чтоб не делать отпечатков, жил в гостинице «Советской» несоветский человек».

Магнитофонную катушку с записями Артем купил у знакомого фарцовщика. Фамилию исполнителя (вроде какой‑то «…ский») он не запомнил, но песенки ему понравились. Донельзя хриплый голос пел не какую‑нибудь блатную «шнягу», а вполне злободневные, весьма ироничные и даже с легким антисоветским душком тексты, нещадно насилуя струны гитары. Самое главное, песенки тут же намертво врезались в память. Артем еще подумал, что автора, скорее всего, ждет непонимание властей, поскольку тексты наверняка не литованы.

«…искаженный микропленкой, ГУМ стал маленькой избенкой.
И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ».

«Интересно, на что это он намекает в отношении МХАТа?» – весело кумекал Артем, открывая двери.
– Местов нет, – сообщил бородатый швейцар в украшенной галуном фуражке с надписью: «Гостиница». Артем сунул ему двугривенный, и швейцар важно отдал честь.
Он миновал дежурную по этажу, с интересом читавшую газету «Советский спорт» и не обратившую на его появление никакого внимания, остановился перед дверью с номером 27.

« Но работать без подручных, может, грустно, может, скучно.
Враг подумал – враг был дока, – написал фиктивный чек,
И где‑то в дебрях ресторана гражданина Епифана
Сбил с пути и панталыку несоветский человек».

Артем осторожно постучал. Дверь словно по волшебству раскрылась, и он попал в темноватый номер. У окна сидел какой‑то человек и читал «Правду».
«Прямо не гостиница, а библиотека», – подумал Артем.
Читатель «Правды» поднялся. Перед нашим героем стоял высокий, хотя и грузноватый товарищ начальственного вида лет сорока пяти от роду. Большие роговые очки в толстой оправе с дымчатыми стеклами закрывали почти всю верхнюю половину лица. Поскольку выражения глаз не удавалось различить, Артем попытался составить впечатление по доступным обозрению деталям.
Лоб выпуклый, с большими залысинами, нос длинноватый «туфелькой», рот тонкий, а основанием «архитектурного ансамбля» физиономии служила массивная нижняя челюсть. Вышеперечисленные черты принадлежали, несомненно, человеку волевому и энергичному, однако на мужественном лице читалась некая внутренняя неуверенность, словно он не знал, как начать предстоящий разговор.
– Вы Артем Костриков? – вместо «здравствуйте» поинтересовался он.
Наш герой подтвердил данный факт.
– Имеются ли при себе какие‑нибудь документы, удостоверяющие вашу личность?
Несколько удивленный подобным недоверием, Артем протянул водительские права.
Цепким, как показалось нашему герою, профессиональным взглядом товарищ, читающий «Правду», сличил фотографию и оригинал, затем утвердительно кивнул, вернул документы и только после этого произнес: «Добрый вечер».
– Моя фамилия Соколов, – сообщил он протокольным тоном. – Звать, если помните, Иван Николаевич. Итак, к делу.
«Даже руку не пожал, – отметил Артем. – Кто он такой? Уж не из органов ли? Интонации больно казенные».
– Предварительно пришлось навести о вас справки, – жестяным голосом продолжал человек, читающий «Правду». – Промысел ваш, как бы это сказать помягче… – Иван Николаевич запнулся, видимо, мысленно подбирая подходящее определение. – Ладно. Не будем уточнять. Однако о пронырливости вашей по Москве ходят легенды. Так вот. С первым заданием вы справились неплохо.
– Это вы про эмали? – решил уточнить Артем.
– Именно. Проверка прошла нормально. Теперь для вас есть новая работа. Нужно найти одного человека…
– Но я не сыщик, – попробовал возразить Артем.
– Попрошу не перебивать! Я знаю, кто вы такой. Задание как раз по вашей части. У человека этого имеется одна вещица… – Иван Николаевич сделал паузу. – Вот из‑за нее и весь сыр‑бор. Вещица антикварная. Это карты. Лежат они в специальной шкатулке. Нужно добыть обе вещи: и карты, и шкатулку.
– Карты? Географические или игральные? – недоуменно поинтересовался Артем.
– Ни те, ни другие. Это не простые карты. Называются они… Сейчас. – Иван Николаевич вытащил из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку. Перелистал страницы. – Вот. Карты Таро. Очень старинные… Редкость и огромная ценность. К человеку, которого нужно найти, они случайно попали в самом конце войны. Об истинной их ценности он, скорее всего, не догадывается. Сколько вы за них заплатите, меня не интересует. Вот деньги, – читатель «Правды» протянул Артему сверток, – здесь пять тысяч. Это на все, включая расходы на поиски человека и на приобретение вещи. Кроме того, сюда же входит и ваш гонорар. Думаю, сумма должна вас устроить.
– А если сумма не устроит его? Кстати, где он живет? Надеюсь, в Москве?
– За деньгами дело не станет. В случае необходимости получите еще. Что касается местожительства объекта, это вам и предстоит выяснить. Следы его потерялись сразу же после войны.
– Ничего себе! Где же я буду его искать?
– Завтра поедете в Центральный архив Министерства обороны в Подольске, подойдете в бюро пропусков, предъявите свои документы… Вы ведь, кажется, сотрудник историко‑реставрационного центра при Московском управлении архитектуры? – Иван Николаевич хмыкнул.
«Все знает», – без особого восторга отметил Артем.
– Так вот. Покажете свое удостоверение. Там будут извещены о вашем приходе. Напишите требование, ну и прочие формальности… Вам нужно выяснить местонахождение… – читатель «Правды» вновь открыл книжку. – Вы записывайте… Местонахождение Петра Ильича Соболева, в мае сорок пятого – старшего лейтенанта, воевавшего в составе восьмой танковой армии 1‑го Украинского фронта. 9 мая 1945 года он находился в составе частей, освобождавших Прагу.
– А если его нет в живых?
– Вот в этом и состоит ваша задача. Все выяснить и доложить. Жив… умер… Если умер, то куда делась вещь. Карты эти…
– Но прошло больше двадцати лет. Всякое могло случиться. А карты он мог выбросить, потерять, пропить, наконец.
– К чему дискутировать? Разберитесь. Ведь вам именно за это деньги платят. А деньги, насколько я понимаю, для вас главное. – На мгновение тонкие губы человека, читающего «Правду», исказились в презрительной усмешке, но тут же лицо его вновь стало бесстрастным. – Может быть, вас беспокоит недостаточность отпущенной суммы? Не волнуйтесь, в случае непредвиденных расходов она будет увеличена. А по окончании работы вас ожидают премиальные. Так что действуйте. О ходе поисков докладывайте по телефону. Номер вы знаете. Все. Вы свободны.
– А сроки?
– Вас никто не подгоняет. Работайте спокойно. Но помните: время – деньги. Чем скорее вы добьетесь результатов, тем лучше. В первую очередь для вас.
Артем спускался по широкой гостиничной лестнице, а в голове назойливо звучали слова давешней песенки:

«Вот вам первое заданье: в три пятнадцать возле бани –
Может, раньше, а может, позже – остановится такси.
Надо сесть, связать шофера, разыграть простого вора,
А потом про этот случай раструбят по Би‑би‑си.

И еще. Побрейтесь свежее, и на выставке в Манеже
К вам приблизится мужчина с чемоданом – скажет он:
«Не хотите ли черешни?» Вы ответите: «Конечно».
Он вам даст батон с взрывчаткой – принесете мне батон».

Человек, который с ним только что общался, несомненно, сотрудник органов, скорее всего, КГБ. Уж больно властно он себя вел. Но вот суть задания оставалась непонятной. Похоже, к его, Артема, помощи прибегают неофициально. Ведь никто его не вербовал. Потом, платят весьма крупные деньги… Зачем?.. Артем вспомнил пренебрежительную улыбку. А может быть, речь действительно идет о шпионаже? Отсюда и значительность суммы… Да! – осенило вдруг Артема. – Ведь он даже не вспомнил о недостающей эмали! Почему?! Или он не знает об ее истинной ценности, или просто пытается окончательно запутать, затянуть в сети. 

«Да, до этих штучек мастер этот самый Джон Ланкастер!..» 

Вот именно что мастер. Но какой от Артема толк? Он – не ракетчик, не инженер закрытого КБ. Связи обширные? Ну так что же? У кого сегодня нет многочисленных знакомых. За красивые глаза деньги не платят. И главное: как понимать эти странноватые задания? Сначала эмали, теперь какие‑то карты. Если коллекционер – так и скажи. К чему ходить вокруг да около? Если желаешь завербовать, опять же проясни ситуацию. Впрочем, пока что ничего противозаконного ему не поручали. Разыскать человека, выцыганить у него карты… Никогда до этого Артем не сталкивался с интересом к каким‑то там картам, но чего только народ не собирает. Может быть, дел‑то на копейку. Во всяком случае, Артем не из простаков. И вновь в памяти всплыла пренебрежительная улыбка. 
Ладно, посмотрим, чем дело кончится. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. 

Садясь за руль «Волги», он припомнил последние строчки песни: 

«Но жестоко просчитался пресловутый мистер Пек – 
Обезврежен он, и даже он подстрижен и посажен, 
А в гостинице «Советской» поселился мирный грек» .

На следующий день ранехонько, а была пятница, Артем отправился в Подольск. По‑прежнему было пасмурно. Шел мелкий холодный дождик. По ветровому стеклу мерно двигались «дворники», соскребая водяную пыль. Радиоприемник наигрывал жизнерадостную песню, призывающую геолога «держаться и крепиться», поскольку он «ветру и солнцу брат». Но родство с космическими силами, наверное, не очень вдохновляет изыскателя. Ему, очевидно, хочется домой: к маме, к красивым девушкам, к пирогам и пиву… Так, во всяком случае, додумывал мечтания представителя самой модной, помимо космонавта, профессии Артем. Геологом, по его мнению, мог стать определенно полный идиот. Шататься по непролазной тайге, среди полчищ комаров, мог только умалишенный. 
Артем обладал живым воображением, и посему вид одинокой фигуры мокнущего под дождем рыбака, сидевшего возле моста через Пахру, мгновенно вызвал ассоциацию с геологом и заставил передернуть плечами: 
– Б‑рр! 
А в машине тепло, уютно, рядом на сиденье термос с кофе и бутерброды. Можно остановиться на обочине или съехать в лесок, перекусить… Спешить некуда. И все же слишком много неясного. Вот сейчас он едет в архив. Но неужели самому Ивану Николаевичу трудно затребовать справку, касающуюся розысков этого старшего лейтенанта? Значит, не желает афишировать себя. Теперь византийская эмаль… В настоящий момент лежит в сумке, завернутая в чистую тряпку. Почему все‑таки не потребовал вернуть ее? Ладно, пока вещь при нем, а дальше посмотрим… 
Против ожиданий, в архиве не возникло никаких проволочек. Здесь работали четко и оперативно. Через полчаса Артем получил справку: 
«Петр Ильич Соболев, год рождения 1923. Место рождения: город Плутаев, Плутаевский район Костромской области. Родители: Илья Ильич Соболев – учитель, Наталья Степановна Соболева – учитель, проживали в Плутаеве. Образование 10 классов. Призван в ряды Красной армии в ноябре 1942 года. Окончил танковое училище в городе Магнитогорске. В действующей армии с августа 1943 года. Воевал в составе восьмой гвардейской танковой армии Первого Украинского фронта. Вначале в должности командира самоходного орудия, а затем командира разведроты. Награжден орденом Великой Отечественной войны второй степени, двумя орденами Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За победу над Германией». Комиссован по ранению». 
– А скажите, – поинтересовался Артем у миловидной девушки в военной форме с погонами лейтенанта, – нельзя ли установить нынешнее местонахождение Соболева? 
– К сожалению, подобными сведениями мы не располагаем. Соболев комиссован подчистую и снят с воинского учета. Обратитесь по месту жительства. 
Настроение Артема несколько потускнело. Придется ехать в неведомый Плутаев, скорее всего, ужасную дыру, тащиться по разбитой грунтовой дороге. А в результате поломанные рессоры и проколотые колеса. Впрочем, так или иначе, деньги нужно отрабатывать. 
Артем притормозил, не доезжая моста через Пахру, съехал к воде, перекусил и вышел на берег. Дождь прекратился. Из низких туч неожиданно, словно мячик, выскочило солнышко, и на землю вновь опустилось лето. Наш герой погулял по травке, покидал в воду камешки, потом подошел к неопределенной личности, одиноко сидевшей на берегу. Лицо и фигура рыбаря скрывала бесформенная плащ‑палатка с капюшоном. Длинное удилище отбрасывало ломаную тень на медленно струящуюся воду. 
– Ну что, отец, клюет? – несколько развязно поинтересовался Артем. 
Капюшон повернулся в его сторону, и Артем разглядел, что это никакой не старик, а мальчик лет двенадцати. Белобрысый, с обветренным скуластеньким личиком, белесыми, словно застиранными, глазами и с синеватыми, обескровленными губами. 
Малокровный ребенок ничего не ответил, но взглянул столь выразительно, что Артему, неясно по какой причине, вдруг стало стыдно. Он и сам не понял, в чем тут дело. Возможно, из подсознания посылало сигналы голодное военное детство или причиной стал вид синюшных, похожих на дождевых червей‑выползков, губ малютки. Как бы там ни было, Артем сходил к машине, достал из промасленной бумаги последний недоеденный бутерброд с сыром и, вернувшись, молча сунул ребенку. 
Из‑под плащ‑палатки показалась худенькая, покрытая цыпками лапка и приняла милостыню. Послышалось робкое: «Спасибо». 
Довольный своим благородством Артем сел за руль. Взгляд его упал на термос с остатками кофе. 
Может быть, отдать ему? Там все равно осталась почти одна гуща. Однако лишнего стакана у Артема не имелось, нужно наливать в крышку от термоса… Артем вспомнил цыпки, какой‑то подозрительный лишай на щеке и передумал. 
Машина взревела, выбросила из‑под колес залп гальки и выехала на шоссе. 
Пару минут Артем поразмышлял, откуда берутся в пору сегодняшней сытой жизни голодные дети, потом образ мальчика стал понемногу тускнеть и при въезде в стольный град полностью растворился в подсознании. 
Первым делом наш герой решил навестить Колычева и доложить ему о происходящем. Откровенно говоря, он надеялся получить от старца четкий и вразумительный совет. 

После обеда погодка и вовсе заиграла. Тучи полностью рассеялись, стало тепло, над колычевским участком порхали многочисленные пестрые бабочки, залетая время от времени в беседку. 
– Н‑да, – пожевав по обыкновению губами, произнес старец, выслушав рассказ Артема. – Интересные расклады получаются. Что ж, отправляйся в этот Плутаев… хотя я тоже не понимаю… Ты говоришь, он похож на представителя органов? 
– Причем не в малых чинах, – добавил Артем. 
– Но тогда для чего он деньгами разбрасывается? Чего проще через свою систему отыскать кого угодно и что угодно. А иконка? Почему он ее не востребовал? На крючок тебя берет? Но зачем? Кто ты такой для него? Чего проще натравить ОБХСС. Непонятно. Хотя, конечно, бывают и среди подобной публики заядлые коллекционеры. Вот, помню… Потом как‑нибудь расскажу… Но, если так, что же он в конце концов собирает? То эмали, то карты… 
– А, собственно, что такое карты Таро? 
– Специальные гадательные карты. Колода больше обычной и по формату, и по числу листов. Погоди, я сейчас принесу книгу… 
Колычев пошел в дом, а Артем, оставшись в беседке, от нечего делать глазел по сторонам. В беседку влетела крупная вишнево‑коричневая бабочка с крылышками, окаймленными желтоватой полоской. Артем знал, что она называется «траурница». Бабочка некоторое время порхала над столом, словно высматривая нечто известное ей одной, потом неожиданно опустилась прямо на лежащую неподвижно руку Артема. Наш герой тупо смотрел на изящное существо, усики которого подрагивали, а крылышки плавно поднимались и опускались. Интересно, мелькнула мысль, сколько стоит подобная тварь как предмет коллекционирования? Наверное, копейки. Тогда пусть радуется своей малоценности и летит восвояси. 
Артем дунул. Бабочка вспорхнула и закружилась над его головой. В этот миг вновь появился старец. В руках он держал потрепанную книжонку в бумажной обложке. 
– Вот, послушай. Гадательные карты Таро… Известны в Европе с XIV века… происхождение неясно. Ага… Египет… Так… Тайные знания… Ну куда же без них… Колода делится на Старшие и Младшие арканы, соответственно, двадцать два и пятьдесят шесть листов. Старшие арканы – символы. Например: Дьявол, Смерть, Башня, Колесница… Младшие – четыре масти: мечи, кубки, монеты, жезлы. Позже Младшие арканы трансформировались в обычную игральную колоду. Существуют разновидности, например, Марсельское Таро. Карты используют для гадания и в магии. Вот, посмотри… 
Артем глянул в книгу. Со страницы на него смотрело рогатое чудище, у ног, вернее – лап которого примостилась голая парочка. 
– Это Дьявол, – пояснил Колычев. – Тут есть и другие иллюстрации. 
– Да, понятно, – равнодушно промолвил Артем. – О стоимости что‑нибудь сообщается? 
– Написано, что есть очень редкие и древние колоды. 
– Ясно. Что ж, нужно отправляться в этот Плутаев. Интересно, где он находится? В справке написано – в Костромской области. Хорошо, хоть не в Сибири. 
– Насколько я знаю, Плутаев – крохотный городок. Стоит на берегу Волги, – сообщил старец. – Красивейшие места! Художник Левитан именно там писал свои пейзажи. Съездишь, развеешься… 
– Развеиваться я привык в «Арагви», – с кислой ухмылкой произнес Артем, – или в ресторане ЦДЛ. Ну, еще в «Метрополе». 
– Но ведь средства для их посещения с неба не падают, – резонно возразил Колычев. – Так что, Артюша, отправляйся… В «Волге» на Волгу – забавно звучит. 

Глава 6
ВЫДЬ НА ВОЛГУ…

У этой страны нет имени – она недостойна его; некогда она носила имя – имя громкое, славное; но она втоптала его в землю; годы засыпали его прахом. 
Владимир Одоевский «Город без имени» 

Следующие два дня, субботу и воскресенье, Артем занимался делами, не относящимися к ходу нашего повествования, а в понедельник, двадцать девятого августа, отправился в экспедицию. Насколько ему удалось выяснить у водителей междугородных перевозок, к которым он обращался за консультацией, дорога до Ярославля и далее до Костромы была вполне приличной. Но вот потом нужно передвигаться по сильно пересеченной местности. 
– До Красного еще более‑менее, – сообщил некий мрачноватого вида водила с многочисленными татуировками на могучих руках. – Шоссейка разбитая, но проходимая, а потом тундра начинается… 
Откуда в средней полосе тундра, Артем выяснять не стал, поняв, что под данным географическим ландшафтом подразумевается полное бездорожье. 
– Прощай, рессора, прощай, кардан… – зловеще произнес татуированный. 
«Да и хрен с ним! – подумал про себя Артем. – В конце концов, выставлю счет за поломки». 
Артем практически никогда не бывал в российской глубинке. Лишь учась в институте, он пару раз ездил с факультетом на сельхозработы в Сходню. По этой причине родные просторы ассоциировались у него с картофельным полем, со стоящими буквой Г в бороздах студентками в тренировочных брюках, с аппетитными и не очень попками, с терпким дымком костров, у которых грелись в ненастье… 
«Волга» мчалась по довольно оживленной трассе. Промелькнули древние храмы Ростова Великого на берегу озера Неро. За лобовым стеклом то и дело появлялись крохотные городки, названия которых на мгновение возникали на табличках придорожных столбов и тут же вылетали из памяти. Мимо проносились почерневшие от времени избы, купола и колокольни, очень часто находившиеся в весьма плачевном состоянии, колодцы с «журавлями» и без, древние лабазы, стоявшие поодаль от новых, полуразрушенные деревянные мосты, водонапорные башни… И леса, леса, без конца и края… Лиственные, едва начинающие желтеть. Хвойные, стоящие единым темно‑зеленым монолитом. Если бы не мачты электропередач да щиты с облупившимися надписями типа: «Вперед к победе коммунизма!» или «Решения XXIII съезда КПСС – в жизнь!», то казалось бы, не «Волга» несет его вперед, а машина времени вспять, сквозь века. 
До Ярославля Артем доехал без приключений. До Костромы, куда он прибыл под вечер, тоже, если не считать проколотого колеса. В сам город он заезжать не стал, а свернул в придорожный лесок, расположился под сосной, разжег небольшой костерок, поужинал захваченными из дома припасами и заночевал прямо в машине. 
Следующим утром он уже был в Костроме. Город, как и ожидалось, небольшой и старинный, не произвел никакого впечатления на нашего героя. Артем лишь мысленно отметил, что, если бы потолкаться здесь с месячишко, можно выудить много интересных вещей. 
Он нашел автовокзал, унылое здание с плоской крышей, похожее на перевернутый спичечный коробок, и поинтересовался у первого попавшегося водителя автобуса, как добраться до Плутаева. Выяснилось, что до искомого города километров сто двадцать. Дорога всякая: есть асфальт, есть и насыпной тракт, а то и просто проселок. Попадаются очень плохие участки. 
– У тебя какая машина, земляк? – поинтересовался шофер. Произносил он: «кока машина». 
– «Волга», – сообщил Артем, невольно улыбнувшись характерному выговору. 
– Чего скалишься? – насторожился шофер. 
– Окаешь ты… Для меня непривычно. 
– А сам откудова? 
– Из Москвы. 
– О! – почтительно произнес шофер. – Дак угробишь «волжанку». Ты лучше на пароход садись. Машину оставь у кого‑нибудь во дворе, и на пароход… И не бойся, у нас туто тихо. Отдашь рублевку за стоянку, а то и даром пустят. Вот. Пароход туда раз в день ходит. Как раз в одиннадцать и отвалит. Времени у тебя – навалом. Да вот хоть к моей тетке зайди. Скажи, что от Виктора. Можно, мол, машина пару деньков постоит? Тетка тут недалече проживает. Рядом, считай. Улица Красина, 13. Домишко сразу узнаешь. Весь в резьбе: и наличники, и ставни, и конек, и ворота… А потом сразу дуй на пристань. Купишь билет, и через пару часов ты в Плутаеве. И чего ты в ем забыл? Дыра, прости господи, еще та! 
«А ведь он дело говорит, – подумал Артем. – Чего зря машину калечить». И он отправился на поиски дома, украшенного резьбой. Найти его оказалось несложно. Хижина даже издали напоминала теремок. Словоохотливая старушка с личиком, похожим на печеное яблоко, узнав, что его прислал племянник, кинулась отворять ворота. От трешки она категорически отказалась, долго всплескивала ручками и в конце концов в смущении убежала в дом. Однако Артем, несколько удивленный патриархальностью нравов, положил деньги на крыльцо и прижал их камнем. Когда он уходил, старушка выглянула из окошка и уже в спину пожелала доброй дороги и заверила, что автомобиль будет в целости и сохранности. 
На пристани, куда он, поминутно спрашивая дорогу, добрался через полчаса, уже шла посадка на судно, следующее до Плутаева. Артем купил у стоявшего перед сходнями матроса билет и взошел на корабль, называвшийся «Степан Разин». В общей каюте с деревянными скамейками было душно и пахло кислыми овчинами. К тому же народ все прибывал. Поэтому Артем решил начать путешествие на палубе. Он сел на скамейку, поставил рядом суму и стал наблюдать за происходящим. 
«Степан Разин», несмотря на громкое название, был никаким не пароходом, а просто пассажирским катером, и люди, поднимавшиеся по сходням, вовсе не походили на праздных туристов. Это были корявые, кряжистые мужики в кирзовых сапогах, брезентовых пыльниках или телогрейках, старушки с корзинами и бидонами, похоже, возвращающиеся с рынка, молодайки с сумками и авоськами. Одна дородная гражданка везла решетчатый ящик с молодыми петушками. Артем равнодушно взирал на посадочную суету. Созерцание весело переговаривающихся граждан, видимо, давно и хорошо знакомых друг с другом, рождало ощущение отчужденности. 
Наконец взревел дизель, вода за кормой забурлила, «Степан Разин» стал медленно выгребать на открытую воду, и вот уже он, покачиваясь на мелкой волне, двинулся по великой реке. 
Было прохладно, но пока что по‑летнему. Серые, подсвеченные изнутри небеса нависали над водами и, отражаясь в них, создавали ощущение призрачного сияния, поднимающегося из глубин. Оно густело и превращалось в невесомую дымку, окутывающую высокий, поросший лесом правый берег, вдоль которого плыл катер. На другой стороне реки, среди тех же лесов, изредка виднелись желтые поля, деревеньки, сторожки бакенщиков. Монотонный гул двигателя скоро превратился в звуковой фон, сродни вою ветра, на который Артем перестал обращать внимание. Ему казалось, что судно скользит по водам в абсолютной тишине. Великий покой, ощущение которого порождается видом бесконечных просторов, опустился на его душу. За кормой время от времени появлялись чайки, возле берега носились в воздухе стрижи и ласточки, а один раз, совсем невысоко, пролетел, тяжело махая седыми крылами, громадный лунь. 
Созерцание живописных окрестностей навевало дремоту. Артем придвинулся к самому борту, поставил между ним и собой суму, запахнул кожаную куртку и, привалившись к спинке сиденья, задремал. 
Разбудил его чей‑то надсадный кашель. Артем отверз очи. 
Поодаль сидел бородатый мужик в телогрейке и тянул самокрутку. Время от времени он начинал сипеть, словно задыхался, перхать и сплевывать в воду. 
– Мучительно жить на свете, – сообщил мужик, увидев, что Артем смотрит на него. – Столько хворей под конец напало. А ране, поверишь ли, даже простуда не брала. На фронте – мы в Карелии стояли, где болота, – в окопе по колено воды да сверху льет, все носами хлюпают, а мне хоть бы х… Приму наркомовскую сотку, и как соленый огурец. 
– Да вы бы курить бросили, – порекомендовал просвещенный Артем. 
– Какой х…, бросишь! Без махры и вовсе загнешься. А ты не смолишь? 
Артем отрицательно мотнул головой. 
– Ну и правильно! Сам‑то откуда? 
– Из Москвы. 
– Ого! И кто по чину? 
– В газете работаю. – Артем решил не морочить людям головы реставрационной мастерской, а называться корреспондентом, тем более что у него имелось удостоверение внештатного сотрудника «Вечерней Москвы». 
– Великая птица, а не гусь, – захохотал мужик. – То‑то я смотрю, физия твоя незнакома. Тут на катере одни плутаевские, почитай, все друг другу – родня. Значит, корреспондент? А я‑то, простодыра, все х…ми тебя обкладываю. Пропишешь, что плутаевские робяты охальники и сквернословы. Все, боле ни‑ни! Так… э‑э… вы в Плутаев следуете? – В голосе мужика слышалась не то почтительность, не то насмешка. – И с каким же, позвольте узнать, намерением? 
«Спросить или не спросить про Соболева? – соображал Артем. – Этот бородач наверняка знает, имеется ли такой житель в Плутаеве. Нет, пожалуй, не нужно. Сейчас же станет известно всему городу». 
– Пишу, знаете ли, о древних русских городах, – нашелся Артем. – По заданию редакции… Ведь ваш Плутаев – старинный город? 
– Еще какой! Рухлядь на рухляди сидит и рухлядью погоняет. Ни одного нового дома при советской власти не построили, окромя райсовета. Каким был Плутаев при царе Александре Освободителе, таким и ныне остался. В первозданном облике, как говорится. И сколько вам, извините за дерзость, за вашу писанину плотять? 
– Двести рублей. 
– Ничего! – уважительно промолвил бородач. – Неплохо! И прогонные дають, командировочные то есть? 
– Само собой. 
– Сказка! А тут за две сотенки сколь горбатиться нужно. Я в кузне работаю… Образование, – почтительно произнес он, – великое дело! У нас в Плутаеве молодежь как школу кончит, все норовит прочь уехать. В Кинешму хучь… Или куда подале, да в ту же Кострому. И сыны мои уехали. Колька после армии в Перми остался. Женился там. Васька в Ярославле на химкомбинате… Приедут, индо, ходять по улице и хохочут. Тоже, говорят, город! Меньше иной деревни. А ведь мы городом еще при Михаиле Федоровиче нареклись. И герб свой имеем. Сверху костромская лодка, а под ней три дерева. 
– А откуда такое название – Плутаев? – спросил Артем, чтобы поддержать беседу. 
– Разное болтают. Мол, во время оно дружина князя Бориса шла войной на князя Глеба, да, заплутавшись в нашенских лесах, так на берегу Волги и осела, на мери переженившись. И пошел, де, от тех, заплутавшихся – Плутаев. И иное толкуют. Будто при царе Горохе сослали сюда всяких жуликов и воров. Плутов, одним словом… Отсюда и Плутаев. Но я во второе не верю. Какие у нас плуты? Был бы город плутовской, разве же прозябали бы? Если напишете про нас – честь вам и хвала. Люди есть замечательные. Вон Соболев, учитель… 
– Кто‑кто? – едва сдерживая удивление, переспросил Артем. 
– Соболев Петр Ильич, учитель, а ныне директор школы. На одной ноге человек, втору на фронте потерял. А сколь толковый. Правда, и родители евоные учителями были, и деды, прадеды… Интеллигенция! Другой бы, на его месте, давным‑давно уехал. Мало ли что на протезе. А этот и десятилетку отстоял. Закрыть хотели. Музей опять же при школе сотворил. Люди идут к нему за советом, а ведь он может просто послать… дак ведь нет! Каждого выслушает, подскажет, научит… 
– Интересный, однако, человек, – поддакнул Артем. 
– Ну дак! 
– А как его отыскать? 
– Да очень просто. Как на пристани сойдете, дорога вверх пойдет. Там будет церква. Белая такая. Колокольня, как ракета, в космос смотрит. От ее – влево. Это главная улица. Раньше называлась Дворянская, теперь Ленина. Если по ей идти, будет райисполком. Сразу увидите. Все дома красивые, а этот как чирей на заду. Противоречит… А дале, по той же стороне, такое трехэтажное здание в стиле «ампир». 
– В каком стиле?! – изумился Артем осведомленности бородача. 
– «Ампир». Империя, значить. Бывшая усадьба князей Дундуковых‑Плодомасовых. Вот в ем и будет школа. А на задах, во флигеле, проживает Петр Ильич с супружницей своей Ольгой Юрьевной. Непременно навестите. Он гостям завсегда рад. 
– Извините, как вас звать? – поинтересовался у собеседника Артем. 
– Иваном Ивановичем, – отозвался бородач. – Так что, дорогой товарищ корреспондент, и в нашей глухомани есть кой‑чего интересное. Как говорится, в каждой избушке свои погремушки. 
– А остановиться в вашем городе где можно? 
– Имеется постоялый двор, ныне Дом колхозника. Только я вам не советую. Клопы да пьянь всякая… А заночевать лучше у самого Соболева. Я же говорю, он мужик гостеприимный. 
– Неудобно как‑то… Да и напрашиваться не привык. 
– Не тушуйтесь, он сам предложит… 
На этом разговор с плутаевским аборигеном завершился. Катер повернул к берегу. 
– Прибываем, – сообщил Иван Иванович. – Ну, мне пора. Прощевайте, дорогой товарищ корреспондент. Рад знакомству. Обязательно зайдите к Соболеву! 
Артем обещал непременно. 
Судно причалило к небольшому дебаркадеру, украшенному кокетливой башенкой, стукнулось кепмбортом о кранцы из старых автомобильных покрышек, матрос опустил сходни. И народ повалил на берег. 
Мощенная булыжником дорога вела круто вверх. Артем двинулся вслед за остальными пассажирами, но, поднявшись на косогор, приотстал и огляделся. Городок Плутаев, несомненно, знавал лучшие времена. Об этом свидетельствовала пара трехэтажных зданий действительно ампирного вида, с колоннами на фронтонах и небольшими арками посередине. Вокруг теснились дома попроще, в которых некогда обитали мещане и купчишки средней руки. Но строения эти обветшали настолько, что стена одного дома снаружи была подперта бревнами. Однако выглядело все отнюдь не убого, а скорее живописно и напоминало декорацию к фильму из старинной жизни. Чудилось: вот сейчас из арки выйдет длинноволосый оборванный старик с шарманкой и попугаем на плече, крутанет ручку, и инструмент заиграет «Среди долины ровныя…» 
Вокруг руинообразных строений буйствовала среднерусская растительность. Разросшиеся кусты сирени скрывали укромные полянки, поросшие полынью и лопухами невероятных размеров. Громадные тополя шелестели уже начавшей облетать листвой. Под стать им были и медноствольные сосны, посаженные невесть когда. 
Выглянуло солнце. Окрестности и вовсе похорошели. В нашем герое проснулся архитектор‑реставратор. Артем шел по улице и с интересом разглядывал ветхие особнячки, затейливые навесы над крыльцами, водосточные трубы, решетки… «На Западе из всего этого сделали бы туристский аттракцион, – размышлял он, – а у нас все гниет и превращается в труху». 
Над городом высилась белая, почему‑то округлая стрела колокольни, больше похожая на минарет и впрямь напоминающая космический корабль. Ориентируясь на нее, наш герой направился на поиски Соболева. В принципе неплохо было бы пообедать, однако он не знал, где находится ближайшая харчевня. А посему запасливый Артем достал из сумы бутерброд с колбасой и, не обращая внимания на проходящих мимо плутаевцев, принялся его есть. Потом напился прямо из водозаборной колонки, умылся и отправился дальше. Возле колокольни он, следуя указаниям бородатого кузнеца, свернул налево и оказался на главной улице городка. Все те же допотопные домишки… А вот и школа. 
Артем прошел через арку и оказался во дворике с небольшим флигелем, крыльцо которого мыла миловидная женщина лет сорока в высоко подоткнутом халате. Увидев Артема, она бросила тряпку в ведро, оправила халат и вопросительно взглянула на него. Поздоровавшись, Артем поинтересовался, где можно найти Петра Ильича. 
– В школе Петя, – пояснила женщина. – А зачем он вам? 
– Видите ли, я из газеты… Хочу написать о нем материал… 
– Из Костромы? 
– Нет, из Москвы. 
При упоминании о столице глаза женщины округлились и на лице появилась растерянная улыбка: 
– К нам? А вы не шутите? 
Артем достал из внутреннего кармана куртки удостоверение сотрудника «Вечерней Москвы» и, не открывая, продемонстрировал женщине. 
– Конечно, конечно… Пойдемте… – заспешила женщина. 
В школе пахло краской и свежей побелкой. Артем вспомнил, что до начала учебного года осталась пара дней. Незабываемый запах первого сентября вмиг вытащил из памяти собственное детство. Школьный барак… шум и гам, царящий в маленьком классе с железной печкой. Печь часто коптила, и легкий угарец дурманил голову, нагонял сон… 
– Петр Ильич! – громко позвала женщина. 
– Тут я, Оля! – послышалось откуда‑то сверху. 
– Пойдемте к нему. 
По шикарной мраморной лестнице с затейливой решеткой, вид которой несколько удивил Артема, они поднялись на второй этаж и очутились в просторном круглом зале, куда выходило несколько дверей. Перед одной стоял высокий одноногий человек в сатиновых шароварах и линялой майке. Левой рукой он опирался на костыль, а в правой держал малярную кисть. Рядом стоял мальчик с ведерком краски. 
– Тут к тебе корреспондент, – словно стесняясь, скороговоркой сообщила женщина. 
Нисколько не удивившись этому обстоятельству, человек отдал кисть мальчику: 
– Давай, Василий, докрашивай. Только аккуратно. 
– Ты бы переоделся, – заметила женщина. 
– Ничего, пусть корреспондент видит, как я самостоятельно ремонт заканчиваю, поскольку последнего маляра вчера забрали. Пойдемте, дорогой товарищ, ко мне в кабинет. Вы из «Костромской правды»? 
– Нет, из «Вечерней Москвы». 
– Каким же ветром вас сюда занесло? – удивился Петр Ильич. – Проходите, садитесь. Вы ведь только что приехали? Возможно, желаете перекусить, да и я не против. Так что давайте пообедаем вместе. Оля, покорми нас, – сказал он женщине, семенившей следом. И только тогда представил: – Ольга Юрьевна, моя жена. 
– Артем Иванович Костриков. Корреспондент. 
– Так что вас привело в наши палестины? Откровенно говоря, первый раз вижу в Плутаеве журналиста из Москвы. 
– Дело в том, что редакция поручила мне написать серию материалов о старинных городах России. Я побывал в Ярославле, затем в Костроме… – Артем запнулся, словно подбирая слова. – Одним словом, решил залезть куда‑нибудь поглубже… 
– В самую глухомань? – с легкой насмешкой договорил за него Соболев. 
– Вроде того. Почему‑то в памяти всплыл Плутаев… 
– Ну да. В некотором смысле, с легкой руки классиков отечественной литературы, название нашего городка стало нарицательным понятием, вроде Пошехонья. Мол, дыра и глушь. Впрочем, так оно и есть. Вы же, наверное, составили впечатление, прогулявшись по улицам? 
– …И вот когда я плыл сюда на катере, – продолжил Артем, не вдаваясь в критические оценки, – то познакомился с одним человеком, который порекомендовал вас как самую замечательную личность в Плутаеве. 
– Кто же, интересно, у нас такой болтливый? – с деланым раздражением поинтересовался Соболев. Чувствовалось, что ему приятно мнение земляка. 
– Бородатый человек по имени Иван Иванович. Очень почтительно о вас отзывался… 
– А, кузнец. Он вообще разговорчивый малый, особенно когда подопьет. 
– Конечно, – продолжал делиться впечатлениями Артем, – особых достопримечательностей у вас нет… 
– Как это нет! – перебил его Соболев. 
– Погодите. Моя задумка в следующем. Красоты – красотами, старина – стариной, но главное – советские люди! Короче, я решил написать очерк, в котором через вашу судьбу постараюсь составить обобщенный портрет нашего современника, живущего в таких вот маленьких городах, однако неразрывно связанного с судьбами и насущным днем родины. 
«А лихо я ввернул!» – мысленно восхитился собственными словами Артем. 
– Несколько высокопарно звучит, но в целом – мысль здравая, – одобрил Соболев. – Ведь действительно мало пишут о нашей глубинке. Раз в год, а то и реже, завернет корреспондент из «Костромской правды»… Промышленности у нас, считай, нет. Сельхозтехника только да артель народных промыслов – деревянную посуду делают. Казалось бы, о чем тут писать? Но ведь история Плутаева богатейшая. И Левитан здесь бывал, и Шишкин. Из писателей Салтыков‑Щедрин, Полежаев и Пришвин… Из наших мест жена знаменитого русского флотоводца адмирала Ушакова. В Плутаеве родился Герой Советского Союза Дормидонт Крутояров, ныне – генерал, живет в Москве… – Похоже, Соболев сел на любимого конька. 
«Мужик весьма разговорчив, что, конечно, хорошо, но утомительно, – подумал Артем. – А интересно, генерал Дормидонт не мой ли сосед?» 
При воспоминании о стычках двух отставных военачальников Артем невольно усмехнулся. Его неправильно истолкованная усмешка прервала поток речей. 
– Думаете, заливаю?! – с деланой обидой в голосе спросил Соболев. 
– Нет, почему же! Извините, но вы неверно поняли мою реакцию. Просто я вспомнил одного… нет, даже двух знакомых генералов. К тому же на меня обрушился такой поток информации, что я не успеваю записывать. Давайте сядем где‑нибудь… 
– Петр Ильич, товарищ Костриков, идите обедать, – раздался снизу голос жены Соболева. 
– О! Прошу прощения за резкость! Действительно, я несколько увлекся. Столь редко удается потолковать с понимающим человеком. Пойдемте перекусим. 
– Охотно, – отозвался Артем. 
Обстановка во флигеле напоминала дом Колычева, только выглядела несколько бедней. Те же пожелтевшие фотографии по стенам, основательная, но безнадежно устаревшая мебель девятнадцатого века, шелковый абажур над круглым столом. Сам же стол застелен белоснежной скатертью. Из супницы поднимался ароматный парок. На столе были расставлены различные закуски: соленые рыжики, маринованные белые грибы, каждая шляпка не более пятака, копченая стерлядка, огурчики и помидорчики, моченая брусника, мраморное сальце. Простая, но вкуснейшая снедь. Имелся здесь и запотевший графинчик с некой жидкостью коньячного оттенка. 
При виде подобного изобилия у Артема слюнки потекли. 
– Отведайте нашего угощения, – церемонно произнесла жена Соболева, – уж не побрезгуйте. 
– Он в своей Москве небось консоме привык кушать да жульены, – грубовато сострил хозяин. 
– Не обессудьте. Консоме у нас не водится, а вот попробуйте щи мясные с грибами белыми. – И хозяйка почти доверху наполнила его тарелку аппетитным даже на вид варевом… 
– А допрежь давайте по чарке за знакомство, – предложил Соболев. – Настойка на семи травах, главная из которых зверобой. Оля сама делает. По старинным рецептам. Ну, за знакомство. 
Жидкость явно выше сорока градусов обожгла небо и провалилась в желудок. Артем взял ложку, про себя отметив, что она серебряная, и стал хлебать, стараясь не торопиться, вкуснейшие щи. 
– Уж извините, – стеснительно произнесла хозяйка, – не знали, что гость будет. Правда, давеча во сне тараканов видела, а тараканы, говорят, к гостям. 
– Все ты со своими суевериями, Оля, – недовольно сказал Соболев. 
– Знаю, что суеверия, однако ж часто оправдываются, – резонно возразила хозяйка. 
Соболев фыркнул, но промолчал. 
– А где вы остановились? – поинтересовалась хозяйка. 
– Да я, наверное, сегодня же и уеду. 
– Как сегодня?! – удивленно воскликнул Соболев. – Катер через час отходит, а мы даже не поговорили. 
– Тогда, конечно, останусь. Вот только где переночевать? Говорят, у вас в Плутаеве имеется Дом колхозника. 
– Что вы! – замахала руками хозяйка. – Какой там Дом колхозника! Клопы съедят! У нас оставайтесь. И даже не возражайте! – Хотя Артем вовсе не протестовал. Ничего лучше и придумать было нельзя. 
– А на ужин я приготовлю что‑нибудь вкусненькое, – старалась завлечь гостя хозяйка. – Оставайтесь, товарищ Костриков. Про Москву нам расскажете. Так, знаете ли, скучно вечерами. Что ни сумерки, дуемся с самим в «дурачка». 
Хозяин снова фыркнул. 
– Все, молчу, молчу, – поспешно отозвалась хозяйка и поднялась из‑за стола. – Вы пейте, ешьте, а у меня дела. 
– Женщины… – с иронией, но без осуждения произнес Соболев. – Давайте‑ка, товарищ корреспондент, еще по одной, а потом я вам музей школьный покажу, там есть что посмотреть. 
Артему вставать из‑за стола не хотелось. Ведь еще не отведаны стерлядка и грибки. Однако наш герой жизнерадостно улыбнулся и кивнул, соглашаясь. Музей так музей. Разговор о картах он пока заводить не собирался. Успеется. 
Минут через пятнадцать хозяин, опираясь на костыль, встал, сообщив: «Пойду переоденусь». 
Оставшись один, Артем налил себе еще стопку, закусил замечательным на вкус грибком и поднялся. Его внимание привлекли висящие на стенах фотографии. Некоторое время он разглядывал реликвии, потом обратил внимание на полотно – похоже, этюд к большому пейзажу: вечер, розовеющие небеса, тихая река, лодки на берегу, на другой стороне церковь… В левом углу подпись: «Левитан». 
«Ничего себе! – пронеслось в голове. – Да такая вещь стоит больше всего этого занюханного городка! Если, конечно, не подделка». 
– Исаак Ильич Левитан – подлинник, – подтвердил появившийся хозяин. – Он бывал в нашем доме. Дедушка мой, Лавр Петрович, как и я, учительствовал. В здании нынешней школы когда‑то обитали князья Дундуковы‑Плодомасовы. Последний князь, еще задолго до революции, отписал дом земской управе, с условием поместить в нем учебное заведение. Так в Плутаеве появилась женская прогимназия. А во флигеле поселился мой дед. Левитан частенько приезжал в Плутаев писать виды Волги, одно лето даже жил в нашем доме. Этот этюд он подарил деду в благодарность за гостеприимство. 
– Да вы счастливчик! – совершенно искренне воскликнул Артем. – Что еще нужно для жизни! Хорошая жена, любимая, как я понимаю, работа, дом – полная чаша. Вон на стене даже Левитан висит. И дети, надеюсь, радуют? 
– Дочь в Москве в Первом медицинском учится. 
– Вот видите, я не ошибся! 
– Если бы еще вторая нога на месте была… – вздохнул Соболев. – Ладно, пойдемте смотреть музей. 
И Артем охотно пошел следом, в надежде узреть еще что‑нибудь этакое. 
Музей представлял собой просторное помещение, уставленное различным старьем, некогда верой и правдой служившим горожанам и окрестным крестьянам. Имелись здесь самовары, прялки, деревянные корыта, серпы, косы и цепы, керосиновые лампы всевозможных конструкций, весы и безмены, охотничьи ружья и даже пара мушкетов… 
Артем взял в руки кремневый пистолет с надписью: «Тула. 1812», взвесил в руке: 
– Солидная штуковина. 
– Наполеона помнит, – отозвался Соболев. 
Ничего подобного картине Левитана Артем в музее пока не обнаружил. Внимание его привлек застекленный шкаф‑горка из ореха, по стилю – середина девятнадцатого века, в прекрасном состоянии. Внутри горки на стеклянных полках покоились разнообразные вещи, а над горкой висела табличка: «Предметы помещичьего быта». Среди длиннющих чубуков, каминных щипцов, щербатых, покрытых сеткой трещин тарелок и прочей чепухи Артем разглядел несколько изящных фарфоровых статуэток работы мануфактур Гарднера, а возможно, и Виноградова; пастушка с собачкой происходила, скорее всего, из Севра. Неплохие вещицы. Стоят приличных денег. Впрочем, сейчас они его не интересовали. 
– Здорово! – восхитился Артем. – И долго собирали? 
– Да лет десять, наверное. С тех пор, как стало можно. Даже нынче вопросы возникают. Приезжает комиссия из области: «А зачем?! А кто разрешил?!» Увидели чубук: пропаганда курения среди школьников. Пистоль? Огнестрельное оружие! Предъявляю справку из милиции: «Пистолет для стрельбы непригоден. Сломан замок». Все равно непорядок. Мало ли что сломан. Какой‑нибудь Ванюшка набьет его серой от спичек да пальнет безо всякого замка. Тогда я говорю: взгляните на надпись. 1812 год. Отечественная война с французами! А вы речь министра культуры товарища Фурцевой в «Правде» читали? «О повышении уровня знаний истории родной страны»? Тут до них доходит… 
Артем засмеялся. Усмехнулся и Соболев: 
– Анекдот прямо. Между нами: и речи‑то такой не существует. Как говорят мои ребятишки: беру на понт. Фамилия срабатывает. Как же, сама министр культуры! Но ведь действительно, при обучающем процессе исторический экспонат – вещь необходимая. На уроке истории про Бородинскую битву достаю эту железку, показываю… Говорю: из этого пистолета какой‑нибудь ваш предок стрелял в гренадеров Наполеона… У ребятишек глаза загораются. И имен Кутузова, Багратиона, Раевского они никогда не забудут. Так‑то! 
– Действительно, вы – подвижник! 
– К чему громкие слова? Вот вы давеча сказали: «счастливчик», а теперь – «подвижник». Небось и писать хотите в тех же выражениях. А я – не то и не другое. Обычный русский человек, каких миллионы. Живу на земле своих отцов, занимаюсь любимым делом… Но ведь для этого не нужно ни особого ума, ни выдающегося образования… Требуется одно – желание. Я – учитель. И предки мои учителя. Но даже не род занятий определяет мое место в обществе, а осознание, что ты на своем месте, или, другими словами, находишься при деле. И делу этому исправно служишь. Не через силу. Без понуканий и окриков… Добросовестно, одним словом. Это, на мой взгляд, главное в жизни. Четко знать, что приносишь пользу. 
Слова Соболева неожиданно задели Артема за живое. Нашему герою показалось, что это выпад в его адрес. И он возразил: 
– Но ведь пройдет какое‑то время. Вы состаритесь. Силы оставят вас. И тогда с ужасом поймете, что все могло быть иначе. Будь вы дураком, возможно, подобные мысли вас и не посетят. Но вы умный человек. Имеете высшее образование. Много знаете… Да, конечно, какому‑нибудь бородатому кузнецу на роду написано прозябать в этой глуши, но вы достойны лучшей доли, чем жить в дремучем городишке. Любой полуграмотный начальник может тюкать вас, указывать, что и как делать. Сами же только что рассказывали… 
– Оно, конечно, так, только плевал я на начальников. Они приезжают и уезжают, да притом не больно часто, а я всегда здесь. Я – дома! И если, скажем, сравнить меня с древним воином, то, образно говоря, мое бытие – моя броня, а ощущение собственной востребованности, необходимости здешним людям – мой меч. В случае необходимости я пользуюсь этим мечом, и всегда успешно. Мне нечего стыдиться и нечего бояться. Умру я, на смену придет кто‑нибудь другой. Не придет, что ж… Но в одном, умирая, буду уверен – жизнь прожита не зря. 
– А радости жизни, а удовольствия?.. – не сдавался Артем. – Только не нужно говорить, что они вам безразличны. Работу вы бы нашли где угодно, а для обустройства достаточно продать картину Левитана. 
– Вот вы тут упомянули выражение: «на роду написано». Именно так. И никакая иная жизнь мне «на роду» не написана. 
– Э‑э! Бросьте! Никто своей судьбы не знает. 
– А я знаю! Хотите услышать удивительную историю? Никому до сих пор не рассказывал, даже жене, а вам откроюсь. Только давайте пройдем в мой кабинет, там удобнее разговаривать и не так душно. И не мешало бы вернуться к графинчику для плавности беседы и возбуждения воображения. Не подумайте, что я любитель выпить. Просто в иные моменты алкоголь, в небольших, естественно, количествах, – отличная смазка для мозгов. 
Соболев, а за ним и Артем прошли в соседнюю довольно тесную, заставленную учебно‑наглядными пособиями и увешанную картами комнату. 
– Садитесь. – Соболев указал на старинное кресло, стоявшее напротив письменного стола, а сам растворил окно и во весь голос позвал: – Ольга Юрьевна! 
И когда жена показалась на крыльце, попросил уже не во весь голос, но тоже достаточно громко: 
– Принеси, голубушка, нам графинчик и чего‑нибудь… 
Супруга укоризненно погрозила пальчиком и скрылась в доме. 
– Неудобно как‑то… – смущенно произнес Артем. 
– Молчите, дорогой товарищ корреспондент, и слушайте. Так вот. В самый последний день войны, девятого мая сорок пятого года судьба привела меня в столицу Чехословакии. Уже и Берлин взят, и капитуляция подписана, а мы все воевали. Входим мы, значит, в Прагу. Получено сообщение, что в городе народное восстание и в центре идут бои с эсэсовцами и власовцами. Дана команда при необходимости оказать помощь братскому чехословацкому народу. Я – командир разведроты одного из полков восьмой танковой армии Первого Украинского фронта. Едем впереди танков на грузовике – «Студебеккере». Я в кабине, в кузове десяток бойцов… 
В этот момент в директорском кабинете появилась Ольга Юрьевна с подносиком, на котором стоял давешний графинчик, две тарелочки: с копченой стерлядью и с солеными грибами, и две старинные, зеленого стекла, рюмки. 
– Много уж не употребляйте, – шутливо‑наставительным тоном произнесла она. 
– Обязательно напьемся, Оля, – так же шутливо ответствовал Соболев. – Ну, давайте, товарищ дорогой, чтобы воспоминания поярче стали. Хотя все и так перед глазами, будто случилось вчера. Так вот. Въезжаем в город. Насколько я помню, окраина представляла собой район богатых вилл. Я приказываю остановить машину, мы выходим и двигаемся уже пешком по совершенно пустынной улице. По обе стороны шикарные одно– и двухэтажные дома, окруженные декоративными стенами или ажурными решетками… Словом, Запад. Весна! Солнечно, все цветет, птицы заливаются… И ни души! На мне шинель. Жарко… Пить хочется. И не похоже, что где‑то рядом противник. Правда, время от времени слышны отдаленные орудийные залпы. Бойцы рассыпались по улице. Некоторые впереди меня. Вдруг слышу выстрел. Одиночный. Рядом, внутри виллы. Я – туда. Вбегаю в большую комнату или, скорее, зал. Смотрю, мой боец по фамилии, кажется, Самохин роется на громадном письменном столе. Ага, думаю, факт мародерства. Я тогда шибко правильным был… 
«Ты и сейчас очень правильный», – подумал про себя Артем, но вслух высказываться не стал. 
– …а рядом со столом, на полу, труп эсэсовца. И, видать, в больших чинах. А был приказ подобную публику стараться по возможности брать в плен. Барахолишь, говорю, Самохин. Он, похоже, растерялся, что‑то в карман хочет спрятать. «Зачем, – говорю, – немца пристрелил?» «Он сам», – отвечает и на пистолет указывает. Как сейчас помню: «парабеллум». И не простой. Штучная работа. Отделан богато… Давай, говорю, сюда то, что в руке держишь. Мнется. Потом подает плоскую коробочку, наподобие шкатулки или табакерки. Я открываю – карты! Да такие красивые, глаз не оторвать. Прямо переливаются всеми цветами. Азартные игры запрещены. Короче говоря, карты я у него забрал и в шинель сунул. И при этом на лице Самохина такое странное выражение появляется, словно он готов меня разорвать. Ничего понять не могу. Всегда исполнительный, даже подобострастный парнишка… Плохого за ним не замечалось. А тут открытая неприязнь, да что неприязнь, злоба… Неужели, думаю, из‑за этого забавного пустяка? И тут меня с улицы позвал ординарец полка. Я про Самохина моментально забыл. Ординарец передает приказ комполка: немедленно садиться в «Студебеккер» и двигать к центру, докладывая по рации обстановку. Что мы и делаем. 
Соболев неожиданно тяжело вздохнул и вновь наполнил рюмки, проглотил свою залпом и продолжил рассказ: 
– Через десять минут наш «Студебеккер» попадает под огонь крупнокалиберного пулемета, я получаю ранение в левую ногу и теряю сознание. Прихожу в себя только в госпитале. Сразу понял: что‑то не так. Нога саднит страшно. Я полез ее рукой пощупать. Выше колена – культя, обмотанная бинтами, а дальше… – Он замолчал. – Словом, стал инвалидом… 
И вот лежу я в госпитале, в офицерской палате. Вокруг такие же бедолаги. Каждое утро обязательно кого‑нибудь на каталке вывозят. Отошел, значит, страдалец. Положение мое стабильно тяжелое. Температура высокая, никак не спадет. О будущем даже не размышляю, все – как в кино – плывет. Время то тянется бесконечно, то сжимается в комок. Все как‑то нереально, иной раз не понимаешь, на каком свете находишься. Я хоть и крещеный, но в ту пору убежденным атеистом был… И вот под руку мне попались карты, которые я у Самохина отобрал. Когда сознание чуть прояснилось, я их разглядывал. Часами мог изучать. Карты эти были весьма странными. Коробочка, в которой они лежали, тоже не простая. Сделана, похоже, из золота, а может, просто позолочена, но тяжелая. Крышка покрыта черной эмалью, а на ней контур пятиконечной звезды красными камешками выложен. Я даже поначалу недоумевал: откуда у эсэсовца шкатулка со звездой? Может, это из награбленного в СССР имущества? Потом только понял: коробочка вряд ли имеет отношение к советской власти, поскольку очень старинная. На обратной стороне крышки гравированная надпись готическим шрифтом, похоже, на латыни. Но латынью я не владел и смысла надписи не понимал. Однако дело не в самой шкатулке, а в ее содержимом. Карты! Как сейчас помню, их было семьдесят восемь. Двадцать две – просто разные пронумерованные картинки, а остальные, как и обычные, разбиты на четыре масти. Только символы у мастей совсем иные. Не червы, пики… а мечи, чаши, какие‑то палки и кружки с пятиконечной звездой внутри, вроде красноармейских пуговиц. На каждой карте не просто шесть мечей или там три палки, а нарисована картинка, вроде как иллюстрация. И вот я разглядываю эти иллюстрации… 
Сами карты изготовлены не из бумаги, а из другого, неизвестного мне, значительно более прочного и качественного материала. Скорее всего – пергамента. А рисунки!.. Это было нечто. Настолько тонко и аккуратно исполнены, что каждую мельчайшую деталь можно разобрать. Вот, например, карта под номером 1. Стоит молодой человек в красном хитоне. Правую руку с палочкой поднял вверх, указательным пальцем левой указывает на землю. Перед ним стол, на котором стоят и лежат символы мастей: чаша, меч, палка, кружок со звездой. У ног его цветущий розовый куст. Пояс на бедрах – змея, держащая во рту свой хвост. Даже выражение глаз этого человека можно охарактеризовать. Умные они и печальные. Или другая карта, под номером 17. Обнаженная женщина, держащая в каждой руке по кувшину, опустилась на одно колено перед озером или прудом, вторая ее нога в воде. Одним кувшином она зачерпывает воду, а из другого ее выливает. Вдали дерево, на котором сидит птица пеликан. Над головой женщины семь звезд. Женщина нарисована так, что видны, извините за деталь, все мельчайшие анатомические подробности. Словно фотография, но изображение не плоское, а как бы трехмерное. Однако больше всего меня занимала карта под номером 6. Юноша и девушка, опять же обнаженные. Позади девушки дерево, которое обвил змей, за юношей пылающий куст. Выходит, Адам и Ева в раю. Их осеняет крылами ангел. И когда я разглядываю эту картинку, так мне легко становится, будто и тоска куда‑то исчезает. Представляю: юноша – это я, а девушка… Не имелось у меня до войны настоящего сердечного чувства. Мечтал, конечно… 
Так вот. Среди пронумерованных карт не только хорошие имелись. Были там и страшные карты: Смерть, Дьявол, повешенный за ногу юноша, встающие из могил мертвецы, разная прочая чертовщина. И вот что самое странное: когда долго пристально смотришь на одну карту, попадаешь как бы в другой мир, словно проваливаешься в него. Картинки будто оживают, и ты видишь происходящее, ну как в кино. И не только саму картинку, а как бы события – предшествовавшие и будущие. Например, понимаешь, повешенный за ногу юноша – предатель. Но предал он не ради чего‑то низкого, денег или похоти, а из желания познать истину… – Соболев крепко потер ладонью лицо, словно отгоняя одурь. – Как начинаю вспоминать, опять перед глазами эти картинки. Так врезались в память, что, приехав домой, пытался их на бумаге изобразить. Вот только таланта не хватило. Не способен к рисованию. Н‑да… Возможно, такое их действие на меня объяснялось высокой температурой и воздействием наркотиков. Не знаю. Но только я жил как бы в двух разных измерениях: в реальности – на больничной койке и в удивительно правдоподобных грезах, некоем средневековом мире, полном чудес и превращений. Нужно сказать, до этого я был равнодушен к истории и мечтал стать математиком. 
Госпиталь наш находился в Праге, в какой‑то крупной больнице, наскоро приспособленной под военные нужды. Врачи были советские, а младший персонал – сестры, санитарки – частично местные. Правда, я, постоянно находясь в полубреду или, точнее сказать, в иных измерениях, ничего этого не замечал. Условия в больнице, конечно, европейские: хорошие кровати, на тумбочках ночники. Мой обычно горел всю ночь… 
А состояние тем временем все ухудшалось. Сам‑то я об этом узнал только потом. Похоже, начинался сепсис. И вот однажды ночью лежу я без сна. На этот раз в полном сознании. Лежу в полной прострации и ни о чем не думаю. Подходит ко мне нянечка. Немолодая женщина, скорее даже старушка. Я еще подумал: откуда в военном госпитале старушки? Свет, говорит, нужно погасить, больной. Я прошу не гасить, а дать мне коробочку, которая лежит на тумбочке. Она берет ее в руки, долго смотрит на крышку, затем открывает. Достает карты, перебирает их, потом читает надпись на обратной стороне крышки. 
Откуда они у вас, спрашивает. Так, говорю, случайно достались. А что это? – спрашиваю в свою очередь. Это карты Таро. Для гадания используются. Но, как бы это сказать, не совсем обычные. Я, отвечаю, заметил. И очень, продолжает старушка, нехорошие. Тем более для человека в вашем положении. Они как бы отсасывают у вас жизненную энергию, лишают последних сил. Владеть ими может или очень здоровый человек, или… личность, обладающая специальными знаниями. 
Бабкины речи не производят на меня никакого впечатления. Я жду только одного, когда разговорчивая нянечка исчезнет, а карты будут вновь у меня в руках. 
– А хотите, я вам погадаю? – спрашивает старушка. И, не дожидаясь моего согласия, притаскивает небольшую низкую кушетку, нечто вроде табурета, только мягкую. 
– Банкетку? – подсказал напряженно слушающий повествование Артем. 
– Возможно. Вот на этой, как вы ее называете, банкетке она и производила гадание. Но до этого она попросила достать из колоды десять карт, потом дала подержать одну, как сейчас помню, короля мечей. Старушка разложила карты. Довольно долго их изучала, шептала что‑то себе под нос, морщила губы, и весь вид ее свидетельствовал о напряженном мыслительном процессе. Мне даже смешно стало. Но и при этой процедуре опять же происходило нечто странное. Разложенные карты, казалось, слегка мерцали. 
– Вот, смотрите, – сказала нянечка и выключила ночник. 
Карты были настолько хорошо видны в полумраке палаты, что можно было различить даже мелкие подробности рисунка. Я приподнялся на локте и смотрел то на расклад, то на лицо старухи. 
– Так вот, слушайте, – наконец произнесла она. – Сейчас вы находитесь в критическом состоянии. 
– Это и так ясно, – возразил я. 
– Не перебивайте. Другими словами, на пороге смерти. Но вы не умрете. Нужно только сделать одну вещь… Вы по натуре человек упрямый и несколько ограниченный. С одной стороны, это благоприятно скажется на ваших последующих занятиях, с другой – сузит круг ваших интересов. Сейчас думаете только о том, как нелепо, в первый день мира, стали инвалидом. Жизнь вам не мила, а напрасно. Очень скоро вы обретете уверенность в будущем и счастье. Судьба ваша будет складываться весьма благоприятно. Высоких чинов вы не достигнете, но вам это и не нужно. Всю дальнейшую жизнь вы проработаете учителем в своем родном городе. Будущая жена будет вам под стать и по образу мыслей, и по профессии. 
Откровенно говоря, в тот момент я слушал старушку вполуха. Видимо, она это поняла. 
– Что, не особенно верится? – спрашивает. Я молчу. – А хотите, я скажу, когда умер ваш отец? Так вот. Четыре года назад, незадолго до нападения Гитлера на Россию. – Я вздрогнул: она говорила правду. – Он тоже был учителем, – продолжала нянечка, – вы – единственный ребенок в семье… Теперь верите? 
– А вы давно в госпитале работаете? – вместо ответа спросил я. 
– Я не в госпитале, а в больнице Святого Лазаря. И не советская я, а чехословацкая подданная. Сама из белых эмигрантов, двадцать пять лет живу в Праге. Но не во мне дело. Если хотите выжить, во что бы то ни стало избавьтесь от этих карт. Лучше всего подарите кому‑нибудь. Иначе не протянете и двух дней. Я понимаю: очень жалко. Но все же послушайтесь моего совета. 
И старушка ушла. Я вновь беру в руки карты, ту часть колоды, которая использовалась при гадании, начинаю их перебирать… Вот тут‑то и самое главное… Впадаю в забытье, и перед моими глазами проходит будущее. То есть я, конечно, в ту минуту не допускал, что вижу в ускоренном режиме свою собственную жизнь, и только потом, когда все начало сбываться, я понял: старушка говорила правду. После ранения я вернулся в Плутаев, а вскоре поступил в Костромской педагогический институт. Там же встретил Олю… Живем душа в душу двадцать лет. Словом, вышло в точности, как нагадала бабка. И главное, те картины, которые я созерцал сразу после гадания, воспроизводятся до мельчайших подробностей. Хотите – верьте, хотите – нет, но и вас я помню. 
– Что, что? – Артему показалось, что он неправильно понял своего собеседника. 
– Именно помню. Как только увидел, сразу появилось ощущение узнаваемости. 
Артем в сомнении смотрел на Соболева: уж не разыгрывает ли? Молчал и учитель. 
– Ну, хорошо, а что стало с картами? – наконец спросил Артем. 
– Я их подарил. Последовал совету старушки. Кстати, ее с той ночи я больше не видел. Пытался потом разыскать. Но мне сказали, что подобной сотрудницы в госпитале нет и быть не может. Эмигрантов мы к нашим военнослужащим не подпускаем, сказал мне смершевец. 
– Кому же вы подарили карты? – не отставал Артем. 
– Врачу, который меня лечил. Марку Соломоновичу Цесарскому. Он все поглядывал на карты. На другое же утро я их ему и отдал. И, знаете, старушка опять оказалась права. Почти сразу пошел на поправку. 
«Значит, карт у Соболева нет, – без особого огорчения отметил Артем. – Ну и черт с ними. Может, это и к лучшему. Нужно запомнить имя следующего владельца. – Марк Соломонович Цесарский. Наниматель, должно быть, и им заинтересуется. Что это, однако, за карты такие забавные? Волшебная сказка получается…» 
– Ну а с этим Цесарским что приключилось? – спросил Артем у Соболева. – Как они на него повлияли? 
– Вот этого я знать не могу, поскольку больше ни разу его не встречал. Через неделю меня перевели в отделение для выздоравливающих, а потом и вовсе отправили в Россию. Такая вот история. И еще хочу добавить. С той поры у меня появилось некое особое чувство… Предвидение, что ли… Срабатывает оно нечасто, но если уж посещает, то не обманывает. Не буду описывать его действие, скажу только одно: вас подстерегает опасность. 
– Какая именно? – с интересом спросил Артем. 
– Точно сказать не могу, но опасность близкая и очевидная. 

Глава 7
ФАКТ АГРЕССИИ И ТАИНСТВЕННЫЙ ПЕС

Какая польза надевать собаке золотой ошейник? 
Имад ибн Мухаммад ан‑Наари «Повесть о синем шакале» 

Собственно говоря, делать в Плутаеве больше было нечего. Однако катер в Кострому отправится только завтра. Артем взглянул на часы. Начало седьмого. Куда податься? С Соболевым он наговорился «до отвала». Учитель показался ему несколько «не в себе», а рассказы его и вовсе странными. Вокруг таинственных карт сгустился полный туман. Впрочем, какая ему разница? Деньги ведь платят. Что касается «ясновидения» Соболева и невнятных намеков, так это и вовсе чепуха. Какие здесь могут быть опасности? 
Вопрос с ночлегом был решен, но сидеть в доме у Соболевых не хотелось, и Артем решил прогуляться по городу. 
Вечерело. Тучи вдруг разошлись, засверкало предзакатное солнце, и тут же неожиданно пролился легкий дождик. Он быстро кончился, и над городом повисло разноцветное коромысло радуги. Когда Артем видел радугу, ему вспоминалось детство. Казалось тогда: нет на свете ничего красивее. Нежные краски ласкали душу, вызывали восторг, заставляли забывать о сиюминутных заботах. Интересно, сидя на радуге, взглянуть на землю, думалось тогда. Наверное, с высоты не видно грязи и убожества наземного мира. Подобная мысль возникла и сейчас. Это жалкое скопище домишек, называемых Плутаевом, словно куча мусора, брошенного неведомой рукой на землю… 
Артем неожиданно для себя вышел на косогор, с которого открывался великолепный вид. И сразу стало понятно, почему Левитан ездил в эту дыру писать свои картины. 
Далеко за Волгой бушевала гроза. Зигзаги молний изнутри воспламеняли клубящиеся тучи, и они взрывались с ослепительно лиловым светом, изрыгая из своего нутра яростные раскаты, которые, преодолев расстояние, трансформировались в недовольное ворчание. Над самой же рекой тучи расступились, образовав нечто вроде огромной небесной полыньи. И через эту полынью на воду и берега падал конус света, сотканный словно из множества отдельных лучей. Это только усиливало впечатление необъятности пространства. Радуга растаяла, но сияние, лившееся из‑за туч, приобрело розоватый оттенок, затем сгустилось, проходя все стадии от алого до багряного. И речные воды тоже меняли цвет, но не краснели, напротив, становились синими, как спелая слива, а потом и вовсе почернели. Необычное освещение рельефно выделило предметы, лежащие на берегу реки: перевернутые лодки, бакен, створные знаки. Низко пролетевший над водой журавль и вовсе создал впечатление ожившей японской гравюры. 
Последний луч сверкнул на золоте креста далекой заволжской церкви, и, словно знаменуя этот миг, издали послышался протяжный колокольный звон. Отчего‑то стало грустно, сладко защемило сердце… Артем, отродясь не бывавший в церкви, перекрестился, смахнул слезу и побрел назад в город. 
Пахло дождем, скошенной травой и парным молоком: вовсе не индустриальными, а исконно сельскими ароматами. Густые, как сметана, сумерки пали на Плутаев. В домах зажглись огоньки, из открытых окон до Артема доносились звуки обыденной жизни: детские голоса, смех, перебранка… Здесь звякала посуда, там громко играло радио. И Артем подумал, что в этот час везде на Руси происходит одно и то же: народ кончает ужинать и начинает готовиться ко сну. Он взглянул на часы. Почти девять. 
В этот миг из проулка прямо на Артема вышла большая белая лошадь. 
– Что, конявый, – спросил у лошади Артем, – и тебе грустно? И ты небось задумываешься о смысле бытия. Зачем ты, конявый, бродишь впотьмах по улицам? Почему не стоишь в стойле, не хрумкаешь овсом или сеном? Может, потерялся? А возможно, сбежал с живодерни. Скажи, конявый, собрат мой! И ты забыт и неприкаян? 
Лошадь в ответ тихонько заржала. 
– Значит, я угадал, – констатировал Артем. – Тебе так же грустно, как и мне. Жизнь бессмысленна что для лошади, что для человека. Как говорит мой друг Колычев: суета сует и всяческая суета. Суета и бессмысленность… Ладно, конявый, будь здоров. 
Артем размышлял, что делать дальше. Вернуться в гостеприимное семейство Соболевых, выпить по рюмочке с хозяином да завалиться спать? «Перины, наверное, у них замечательные», – думал он. Или еще немного погулять? 
Откуда‑то, словно из‑под земли, послышались звуки музыки. Играл духовой оркестр. Знакомая мелодия… Артем прислушался. Вальс «Амурские волны». Ага, уж не танцульки ли имеют место быть? Оказывается, в Плутаеве, как и повсюду на земле, хоть в том же Париже, кипит ночная жизнь. Есть смысл познакомиться с ней поближе. И наш герой отправился на поиски приключений. 
Он шел почти наугад, ориентируясь на уханье барабана, всхлипы кларнета и жестяной лязг тарелок. Звуковая дорожка вывела к месту гульбища – ярко освещенной деревянной эстраде, на которой сидело человек семь музыкантов, называемых в народе «духоперами». Дирижировал оркестром невысокий лысый толстячок в свободной бархатной куртке, наподобие тех, какие носят художники, похожей на старинный кафтан. Нижнюю половину одеяния дирижера скрывала стоявшая за ним афиша, на которой было написано: 
«МУЗЫКАЛЬНЫЕ ВЕЧЕРА ДЛЯ ЮНОШЕСТВА. 
ПОСВЯЩАЮТСЯ НАЧАЛУ НОВОГО УЧЕБНОГО ГОДА. 
ИГРАЕТ ОРКЕСТР «ВОЛЖСКИЕ ПРОСТОРЫ» 
РУКОВОДИТЕЛЬ СИЛАНТИЙ ИЛЬИЧЕВСКИЙ». 
По‑видимому, человек в бархатной куртке и был означенным Силантием. Он резво махал палочкой и отбивал такт правой ногой, обутой в стоптанный сандалет. 
Вокруг эстрады, в лучах нескольких прожекторов, резвилась многочисленная публика. Очевидно, в Плутаеве под понятие «юношество» подпадали самые разные возрастные категории, поскольку на танцевальной площадке кружились и сопливые ребята, и солидные немолодые пары. 
Вальс кончился. Дирижер обернулся к публике, одарив присутствующих звездной улыбкой. Он купался в лучах славы. 
– Чарлистон давай! Чарлистон!!! – закричали с мест. 
– Идите вы со своим чарлистоном куда подальше! Твист давай!.. Шейк!.. 
Скорее всего, противоречивые требования в рядах танцующих заставили концертмейстера самому сделать выбор. Он взмахнул палочкой, и «Волжские просторы» завели удалой краковяк. Часть публики яростно засвистела, более пожилые ее представители тут же пустились в пляс. 
Артем встал поодаль и стал изучать присутствующих, в основном женскую половину. Девушки держались кучками, либо не решаясь исполнять столь знойный номер, как краковяк, либо просто не умея его танцевать. Артем отметил, что среди девиц довольно много хорошеньких. Правда, большинство лиц было похоже друг на друга, словно на танцплощадке присутствовали исключительно родственники. Плутаевки, как правило, имели широкие скулы, русые волосы, были курносы и сероглазы. Артем заметил, что и в его сторону бросают любопытные взгляды. Это обстоятельство наполнило его сердце привычной решимостью, и, когда толстенький Силантий объявил новый номер программы, он рванулся на штурм. 
На сей раз концертмейстер пошел значительно дальше, избрав для исполнения пресловутого «Черного кота». 
Данное произведение можно было танцевать как угодно: на манер твиста, шейка или даже польки. Какой‑то немолодой гражданин в ковбойской шляпе настолько увлекся предыдущей мелодией, что принялся отчебучивать «Черного кота» в стиле краковяка. 
Артем решил исполнить твист. Он выбрал самую привлекательную аборигенку, такую же курносую и сероглазую, как и остальные плутаевки, но при этом обладающую совершенно обалденной фигурой. Девица, чуть пожеманничав для порядка, вполне уверенно закрутила попой. Потом Артем пригласил ее на тур вальса, в процессе которого выяснилось, что девушку зовут Зиной и что ей очень нравятся москвичи. Видимо, весть о прибытии столичной штучки широко распространилась по Плутаеву. Наконец Силантий под одобрительный гул объявил белый танец. На этот раз Зина пригласила Артема. 
Танцуя с девушкой, он обратил внимание на нескольких молодых людей, явно неодобрительно поглядывающих в его сторону. Однако местных орлов Артем не опасался. С одним‑двумя он справится без труда, к тому же вряд ли они настолько агрессивны. А девчонка хороша! Пахнет парным молоком. А уж на ощупь (Артем успел в этом убедиться) словно резиновая. Цветок душистых прерий. 
– Вы меня после танцев проводите? – Девица решила взять инициативу в свои руки. 
– Само собой, – охотно согласился Артем. 
– Только ребята наши… могут и щелбанов надавать. Не боитесь? 
– Пусть попробуют, – усмехнулся Артем. 
Танец кончился, наш герой галантно поцеловал девушке руку, вызвав ропот и хихиканье в рядах ее подружек. Он отошел в сторонку. «Волжские просторы», похоже, исчерпали репертуар, потому как поднялись с мест, спустились с эстрады и смешались с публикой. Однако народ не желал расходиться. Вокруг концертмейстера в бархатном кафтане началось какое‑то смутное движение. Артем было подумал, что Силантия собираются физически принудить продолжить программу. Однако все оказалось гораздо проще. Внутри кружка, сгруппировавшегося вокруг Силантия, звякнуло стекло, потом послышался характерный звук разливаемой жидкости. Артем даже различил емкость, из которой производился розлив: здоровенную четверть, ласково поблескивающую в лучах прожекторов. Силантий снисходительно, как нечто само собой разумеющееся, принял угощение. Потом подозвал своих трубадуров: «Маркел, Семен, Яшка… дуйте сюды! И ты, Пантюха… Все канайте…» 
Жизнерадостный призыв кафтаноносца вызвал здоровое оживление в рядах приуставших духоперов. Причастившись, они вновь рванули на эстраду и грянули «Чаттанугу» – явный прорыв в иные измерения. Публика взревела от восторга. В пасторальный букет начали примешиваться нездешние ароматы. 
Однако Артем не поддался всеобщей вакханалии. Он стоял в сторонке и наблюдал за ломкой вековых устоев. Неожиданно наш герой почувствовал на себе чей‑то пристальный взгляд. Он осмотрелся. Никто из присутствующих как будто не обращает на него особого внимания. Показалось… И вновь то же неприятное чувство. Явно кто‑то смотрит. Тяжело, злобно… И в то же время изучающе. Кто же? 
Артем нарочито уставился в землю, словно искал оброненный двугривенный, с минуту держал очи долу, потом мгновенно вскинул голову и поймал чужой взгляд. 
Изучал его мальчишка лет двенадцати, стоявший напротив. Лицо ребенка показалось смутно знакомым. Поняв, что его вычислили, он мгновенно повернулся и исчез в толпе. 
Что бы это могло значить? И откуда он мог знать мальчика? Видел на катере? Или в городе? Черт его знает. Может, показалось. 
«Чаттануга» кончилась, но следом, даже без паузы, загремела «Let's Twist Again» Чабби Чекера. 
Силантий сбросил бархатный кафтан, надетый, как оказалось, прямо на голое тело, извлек откуда‑то саксофон‑»альтушку»; взмахнув ногой, словно собирался пнуть футбольный мяч, зашвырнул в толпу сандалет и, отбивая такт босой ногой и потряхивая волосатым животом, выдал такое соло, что народ обезумел. Даже Артем не выдержал и бросился в пляс. 
Боже мой, что тут началось! Толпа выла, ревела… Казалось, земля сейчас разверзнется и безумное гульбище рухнет в преисподнюю. Артем в самозабвении выкидывал лихие коленца, однако краем глаза заметил: бесцеремонно расталкивая беснующуюся толпу, в его сторону двигается некий чернявый субъект. То, что парень направлялся к нему, Артем понял сразу. Подобные лица он хорошо знал. Мокрый чубчик, словно приклеенный к низкому лбу, оловянные глаза, сплюснутый нос… Меж тонких презрительных губ поблескивает фикса, как пишут в протоколах опознания, «из желтого металла». Хулиган, или по‑блатному «баклан». 
Артем напрягся. Парень теперь был почти рядом. Артем видел заведенную за спину правую руку, в которой либо заточка, либо финка. Артем сунул ладонь в карман куртки, где у него лежал кастет. 
Теперь их разделял мужичок в ковбойской шляпе, лихо «твистующий» в паре с немолодой размалеванной гражданкой. Чернявый решил обогнуть «ковбоя», но тот, на беду, потерял равновесие и рухнул ему прямо под ноги. Парень споткнулся и, в свою очередь, завалился на мужичка. 
– У него нож! – закричала размалеванная. 
Пока двое барахтались под ногами танцующих, Артем выскочил из толпы. 
«Нужно бежать, – мелькнула мысль. – Еще не хватало привлекать внимание милиции». 
– Постой, земляк. Ты куда? – Пред ним встали две темные фигуры. – Нехорошо к нашим девушкам клеиться. Ты у себя в Москве чувих клей. 
– Идите вы… 
– Ага. Да ты борзеешь! А если малость примочим? Заляжешь тут, сука, дранками вперед. 
Артем попытался в стремительном броске обойти парочку, но те разгадали его маневр и вновь перегородили дорогу. Теперь Артем видел, что у парней в руках здоровенные колы. Но не детины с дубьем страшили нашего героя, а фиксатая личность позади. Спина была не защищена. И Артем не стал дожидаться, когда стальное лезвие воткнется ему под лопатку, и решил «делать ноги». Поэтому он рванул не вперед напролом, а назад, в толпу, причем в сторону эстрады. Однако из этого ничего не вышло. Подставлена ножка, и вот уже наш герой барахтается в пыли. 
Артем мгновенно поднялся, но вновь был сбит ударом кулака в челюсть. 
«Сейчас будут бить», – понял он. В этот миг совсем рядом раздалось злобное рычание. Ничего не понимающий Артем приподнялся с земли и увидел, что толпа расступилась, а рядом с ним стоит громадная собака. Вначале он решил, что собака принадлежит преследователям, но скоро понял: гнев пса направлен в противоположную сторону. Собака явно пыталась его защитить. 
– Иди отсюда, зараза! – закричал на собаку один из парней и взмахнул колом. Однако пес, несмотря на внушительные размеры, стремительно бросился вперед, сбил детину с ног и стал яростно рвать на нем одежду. Второй преследователь, видно, решил прийти на выручку своему товарищу. Он что есть силы огрел собаку по спине. Яростное рычание было ответом. Новый бросок, и опрометчивый хулиган лежит рядом с первым. Фиксатый деятель так и не появился. В мгновение ока расправившись с Артемовыми обидчиками, пес вопросительно взглянул на нашего героя. 

– Молодец, – одобрил поведение животного Артем. 
Толпа зрителей восхищенно загомонила. 
– Тогда пойдем, – вновь заговорил Артем, – проводи меня, раз уж взялся защищать. 
Пес завилял хвостом. Артем присмотрелся. Это был громадный сенбернар с мощной лобастой головой и рыже‑белой шкурой. 
– Как же мне тебя отблагодарить? – задумчиво произнес Артем. – Жрать, наверное, хочешь? А за один раз ты, похоже, съедаешь ведро. Ну да ладно, что‑нибудь изыщем. Пойдем, друг. – И собака послушно затрусила рядом. 
Артем шел прочь с танцплощадки и на ходу обдумывал случившееся. О местной красотке Зине, которую собирался проводить, он вовсе забыл. Почему ни с того ни сего он подвергся нападению? Из‑за девчонки? Вполне допустимо, однако уж слишком наглым и жестким был наскок. Фиксатый явно хотел ударить его ножом. Но с какой стати? Ведь ничего не произошло. Ну, станцевали пару раз, и только… Да и эта Зина сама к нему липла. Нет, здесь что‑то не то. Подобное вряд ли могло бы произойти даже в трущобных районах Москвы или в какой‑нибудь тюремно‑лагерной Воркуте. То есть там, где человеческая жизнь копейки не стоит. Но здесь, в патриархальном захолустье?! Да притом так нагло, у всех на виду. Допустим, хотели избить. Так почему не дали уйти с площадки? Расправились бы в подворотне. Проще, удобнее, а главное, безопаснее. А здесь десятки свидетелей… Непонятно. И этот ребенок… Кто таков, почему так пристально и с такой злобой смотрел? И почему его лицо показалось знакомым? Теперь – дальше. Откуда взялась собака? Сенбернар – порода редкая. Их в Москве‑то раз‑два и обчелся. Впрочем, про собаку, да и про этих молодцев можно выяснить у Соболева. Он наверняка знает всех в городке. Да, Соболев!.. Ведь он совсем недавно предостерегал его. Говорил про некую близкую опасность… Именно это имел в виду или что‑нибудь другое? 
– Скажи мне, пес, откуда ты взялся? – спросил Артем и погладил собаку по необъятной спине. Шерсть была жесткой и волнистой. 
Сенбернар завилял хвостом. 
– Где бы тебя накормить? – Вновь хвост пришел в движение. – Ладно, пойдем к Соболевым. Они люди добрые, авось чего‑нибудь подкинут. 

Несмотря на позднее, по их меркам, время, учителя не спали. Только войдя в дом, Артем увидел, что порядочно испачкан. На вопросительный взгляд Ольги Юрьевны он сообщил, что имел неосторожность побывать на местной танцплощадке, где на него напали хулиганы и чуть не зарезали. Раздались охи и ахи. Соболев, посуровев лицом, напрягся. 
– Безобразие! – заявил он. – Давайте я сейчас в милицию позвоню. Нет, даже не в саму милицию, а прямо домой начальнику райотдела, капитану Ерохину. 
– Погодите с милицией, – поспешно сказал Артем. – Давайте я сначала расскажу, как дело было, а уж потом… И еще… Меня, по сути, спасла собака. Выскочил откуда‑то пес и разогнал нападавших. Замечательная собака, только очень большая. Я бы хотел отблагодарить животное, накормить его, что ли… Возможно, у вас найдется что‑нибудь?.. Какие‑то остатки?.. Может, испорченные продукты?.. Я готов заплатить. Только предупреждаю: собака огромная. 
– Найдем, конечно, – засуетилась хозяйка. 
– А давайте посмотрим на вашего пса. Где он? 
– Наверное, на улице. Он меня до вашего порога проводил. 
– Интересно как! – воскликнула хозяйка. – Да где же это благородное животное? 
Соболев распахнул входную дверь, и все трое вышли на освещенное крыльцо. 
– Показывайте вашего спасителя. 
У крыльца было пусто. 
– Эй, собака! – крикнул Артем. – Ты где? Иди сюда! Иди, не бойся, кушать дадут! 
Однако четвероногий спаситель не появлялся. 
– Странно, – промолвил Соболев. В голосе его Артем почувствовал ясное недоверие. – Где же ваш пес? 
– Не знаю. Возможно, убежал. – Артем ощутил себя полным идиотом. 
– А может, вы того?.. Приняли на грудь?.. 
– Ни капли! 
– Ладно, рассказывайте, что с вами произошло. 
И Артем стал повествовать о своих приключениях. При упоминании имени Зина оба одновременно назвали фамилию – Нечаева. Личности двух громил тоже, казалось, были идентифицированы: скорее всего – Саша и Паша Чапыгины. Братья‑близнецы, недавно вернулись из заключения. А вот кто такой фиксатый, Соболевы определить не смогли. 
– Нет у нас такого, – уверенно заявил Соболев. – Возможно, приезжий. Может, тюремный дружок этих Чапыгиных. Ухари‑ребята. И в школе были драчунами, и сели за избиение собутыльника. Видать, неймется. Но обычно в Плутаеве тишь да гладь. Драки крайне редки, тем более поножовщина. 
– Как‑то в прошлом году плутаевские ребята разодрались с приезжими студентами. Кулаками помахали малость да и разбежались, – вторила мужу хозяйка. – Так потом на полгода разговоров хватило. Тоже из‑за Зинки Нечаевой поцапались. Первая красавица наша… 
– Ума бы ей побольше, – добавил Соболев. – А скажите, какая все же собака за вас заступилась? 
– Мне показалось, сенбернар. 
– Сенбернар?! Это которая людей из‑под снега спасает? – Соболев недоуменно пожал плечами. – Нет в Плутаеве таких собак. Да и в Костроме, пожалуй, не имеется. У нас есть две овчарки, дог у главного ветеринара и охотничья собака, легавая, что ли, у начальника пожарной части. И все. Остальные – дворняги. Сенбернаров отродясь не держали. Откуда? 
– Может, и дворняга, – не стал упираться Артем. Эта история ему порядком надоела. 
К тому же он сильно устал. Хотелось только одного – добраться до постели. 

На следующее утро, после завтрака, Артем стал собираться в обратный путь. Соболев куда‑то сходил, а вернувшись, обратился к своему гостю: 
– Ваши слова полностью подтвердились. Люди видели, как на вас напали хулиганы… 
– А вы не поверили, – насмешливо сказал Артем. 
– Не скрою, доля сомнения имелась. Особенно по части собаки. Оказалось, и тут вы правы. Действительно, большой пегий пес, похожий на сенбернара. Откуда он взялся, никто не знает. Напали на вас действительно братья Чапыгины… Кто был третий, тоже никому не ведомо. Хотя его многие прекрасно разглядели. Я тут побывал в милиции… 
– Ну и зря, – отозвался Артем. – Я же просил органы не привлекать. 
– Этих Чапыгиных и след простыл, – продолжал Соболев, не обращая внимания на недовольный тон Артема. – Не понимаю, чего они к вам привязались? 
– Наверное, им не нравятся приезжие. Ну да ладно. Давайте прощаться. Был очень рад с вами познакомиться. Спасибо за гостеприимство… 
– И нам было приятно пообщаться с новым человеком, – отозвался Соболев. – Счастливого пути! 
– Я вам на дорожку приготовила. – Хозяйка протянула Артему объемистый пакет. 
– Ну зачем?! 
– Берите, берите! До Москвы путь длинный. Ешьте на здоровье. 
– И помните, – предостерег Соболев, – опасности, которыми я вас пугал, еще не кончились. Так что будьте осторожны. 
– Вы уж ему верьте, – добавила хозяйка. – Он у нас все наперед видит. 
Получив несколько невнятное, но не сулящее ничего хорошего напутствие, Артем подхватил свою сумку и зашагал к пристани. 

На катере, шедшем в Кострому, народу оказалось совсем немного: несколько бабок с корзинами и ведрами и компания учащейся молодежи, возвращающейся в областной центр к началу занятий. Артем внимательно оглядел присутствующих. Подозрительных лиц не наблюдалось. 
Было прохладно, моросил осенний дождик, а посему на этот раз Артем спустился в общую каюту, привалился к стене и задремал. Разбудил его громкий недовольный возглас: 
– Чья собака, граждане? 
Артем открыл глаза и недоуменно огляделся. Возмущенный голос принадлежал матросу. 
– Повторяю, – загремел он, – кто приволок на корабль псину? Если не сознаетесь, я ее сей момент в Волгу скину. 
– Какая собака? – встрепенулся Артем. – Где? 
– Да на палубе под скамейкой сидит. Здоровенный кобель, что твой теленок… 
– Ну‑ка покажи! 
Они вышли из каюты. 
– Вон, гляди. 
Матрос указал под скамейку. Под ней лежал уже знакомый Артему пес и внимательно смотрел на него умными, хитроватыми глазами. 
– Вот ведь трахома! – сказал матрос и сплюнул за борт. – Как только пролез на катер? Сейчас я его шваброй! 
Пес отчетливо, хотя и не громко, зарычал. 
– Эге, да он не прост, – опасливо произнес матрос. – Все, зараза, понимает. Такая зверюга если бросится, считай, могила. Вон буркалы как кровью налились. Хрен с ним, пусть плывет, от греха подальше. 
– Это моя собака, – заявил Артем. 
– А чего молчишь? Собакам, да еще таким страхолюдным, без билета плавать не полагается. 
– На вот… – Артем сунул матросу трояк. 
– Другое дело, приятель. Нехай сидит под лавкой. 
Матрос ушел, а Артем присел на корточки и погладил лобастую голову собаки. 
– Здоров, друг. Может, познакомимся поближе? Явись на свет божий. 
Пес тяжело задвигался и нехотя вылез из‑под лавки. Артем в первый раз увидел своего спасителя при свете дня, а что это та самая собака, он не сомневался. Перед ним стоял крупный короткошерстый сенбернар, по виду довольно молодой и, несомненно, очень породистый. Об этом свидетельствовали огромная голова, мощная грудь, лапы, ступни которых были с ладонь взрослого человека. Пес вовсе не производил впечатления бродячего. Он был чист и ухожен, а на шее имелся широкий кожаный ошейник с медными клепками. 
– Где же твои хозяева? – спросил Артем. 
Пес тряхнул головой, отчего в разные стороны полетели брызги слюны. 
– Ну, ты даешь! – восхитился Артем. – Прямо‑таки слюноизвержение. Как же тебя звать? Иди‑ка сюда. 
Собака охотно приблизилась. Безо всякой боязни Артем расстегнул ошейник. На обратной стороне было глубоко выжжено латинскими буквами: «Ney». 
– Тебя Неем зовут? 
Пес тяжело, равномерно задышал. Звук был такой, словно совсем рядом методично пилили дрова. 
– Болеешь? А, наверное, кушать хочешь? Куда же ты тогда убежал? Погоди, сейчас… – Артем достал из сумы сверток, врученный ему заботливой Ольгой Юрьевной, развернул… – Так, домашние пирожки, копченый лещ, творог в стеклянной банке… – Артем надкусил один пирожок. – С ливером… Пойдет. 
Он сунул его под нос собаке. Слюна побежала, словно из водопроводного крана. 
– Да лопай, ты, чего смотришь! – прикрикнул Артем. – Или команду дать нужно? Ешь! 

Собака осторожно взяла пирожок мягкими губами и мгновенно его проглотила. 
– Ловка, – одобрил Артем. – Скушай еще один. Откуда же ты взялся, Ней, и кто твои хозяева? А может быть, не смогли прокормить такую утробу и решили расстаться? Завезли подальше и бросили? Тогда почему незаметно следов бродяжьей жизни? 
Пес, казалось, понимал речь Артема. Он внимательно смотрел на нашего героя, но вел себя достойно, как и подобает породистой собаке: не прыгал, не ластился, лишь слегка помахивал хвостом. 
– Сидеть, Ней! – приказал Артем. Собака послушно опустилась на палубу. – Дай лапу! – И это приказание было исполнено. – Умница! Вот тебе еще один пирожок, а последний съем я сам. Что же с тобой делать? 
«А может, взять с собой? – мелькнула нелепая мысль. – Обуза, конечно, но ведь он меня выручил. Возможно, животное потерялось, и хозяева с ног сбились в его поисках. Можно дать объявление в «Вечерке»… Не откликнутся, оставить себе. Грязи, конечно, много…» В детстве он очень мечтал о собственной собаке. Но в ту пору это было невозможно. Самим жрать нечего, где уж пса кормить. А с такой собакой не зазорно по улице пройти. Куда там генеральским овчаркам. 
И все же непонятно, почему их пути постоянно пересекаются. 
Мысли Артема с собаки переместились на предшествовавшие их встрече события. Почему все‑таки на него напали? И главное, случайно или целенаправленно? Единственный человек, который желает свести с ним счеты, это профессорша Ладейникова. Больше никто не приходит на ум. Допустим, она наняла людей и послала их следом за Артемом. Но не слишком ли сложно? Да и не знает она, куда он направился. Только два человека владеют подобной информацией: таинственный Иван Николаевич и Колычев. Ни тому, ни другому его смерть не выгодна. Но для чего она профессорше? Эмаль вернуть желает? 
Вспомнив про эмаль, Артем полез в суму и достал завернутый в тряпицу тяжелый предмет. Открыл его. 
Косой луч солнца, вдруг вынырнувший из‑за туч, упав на икону Иоанна Предтечи, заставил вспыхнуть эмаль. Ее краски заиграли, словно драгоценные камни. Пес мгновенно весь подобрался и тихонько заскулил. 
– Ты чего? – спросил Артем. – Понравилась? – Он ткнул пальцем в икону. – Красивая, да? Но ведь вы, собаки, кажется, цвета не различаете? Или ты еще один пирожок хочешь? Извини, нету. Можешь сожрать леща. Только он очень соленый, потом обопьешься. Погоди, приедем в Кострому, я тебя накормлю до отвала. Артем Костриков помнит добро. 
Мысли Артема переместились в иную плоскость. А действительно, хороший он человек или плохой? Конечно, только дурак может считать себя идеальной личностью. Каждому свойственно совершать некие поступки, за которые впоследствии бывает стыдно. Вот, к примеру, он, приехав к Соболевым, выдал себя за корреспондента. Хорошо ли поступил? Да уж чего хорошего! Но, с другой стороны, вел себя вполне пристойно. Ведь ничего не украл? А мог свободно спереть картину Левитана или фарфоровые статуэтки из школьного музея… 
Собаку вот накормил… Да еще трешку выложил за ее проезд на катере. 
Да ты широкая натура, хмыкнул некто, сидящий внутри него. Собака выручила тебя, может быть, спасла от смерти. Да к тому же это породистое животное, с которым не стыдно пройтись вечером. А будь на его месте шелудивая дворняга, ты бы поступил подобным образом? 
Артем взглянул на пса и обомлел. На месте красавца сенбернара сидел точно такой кудлатый «двортерьер», которого он только что мысленно вообразил. Шерсть его свалялась, ребра торчали наружу, глаза слезились, к хвосту прицепился десяток репьев. Артем даже ощутил тяжелый запах псины. Что за наваждение?! Чудище пристально смотрело на него и тихонько виляло хвостом. Наш герой, разинув рот, несколько секунд взирал на странное существо, потом потряс головой и крепко потер ладонью лицо. Взглянул снова… Перед ним все тот же сенбернар. Фу ты черт, показалось! Но ведь он явственно видел дворнягу, даже вонь, исходившую от нее, ощущал. Неужели шарики за ролики заскочили? Он вновь украдкой покосился на собаку. Нет, слава богу, на месте. Что это было? Галлюцинация? Но по какой причине? Переутомления особого он не ощущал. Впрочем, кто знает. 
Решив выкинуть из головы всякие мысли о смутном видении, Артем принялся таращиться на проплывающие мимо берега. Но все смешалось, спуталось, словно во сне. И когда они сошли на берег, наш герой забыл о странном происшествии. 

Забрав со двора у доброй старушки машину, Артем направился в Москву. Но перед этим накормил пса. Мысли о том, что делать с собакой дальше, уже не занимали нашего героя. Он однозначно решил оставить сенбернара себе. Это его собака, и точка! Если вдруг объявятся прежние хозяева, он даст им сотню‑другую отступного, и дело с концом. Артем заехал в ближайшую столовую, где за рубль ему вынесли полведра объедков: каш, макарон, котлет и бефстроганов. Венчала гору невостребованной снеди громадная мозговая кость. Сенбернар проглотил все это великолепие в один присест. Собравшиеся на заднем дворе харчевни две судомойки с трепетом смотрели, как громадное животное расправляется с едой. 
– Такую тварь чтобы прокормить, нужно целый день горбатиться, – заметила испитого вида бабенка, неодобрительно окинув взглядом кожаную куртку Артема. – У тебя, парень, денег, наверное, куры не клюют, коли такую страхолюдину завел. 
– Сама ты страхолюдина, – пренебрежительно отозвался Артем. – Это породистое животное, не чета тебе – заразе. 
Как только были произнесены эти слова, собака оставила в покое кость, которую до этого яростно глодала, и внимательно взглянула на Артема. Наш герой готов был поклясться, что прочитал в глазах сенбернара осуждение. Бабенка смотрела то на собаку, то на Артема, видно, собираясь разразиться ответной эскападой, потом плюнула и пошла прочь. 
– Зря ты так, парень, – осуждающе произнесла пожилая судомойка. – Видно, горя не хапал. Валька одна пятерых тянет. Такие же объедки домой для ребят своих таскает. Ясное дело, разозлишься тут. 
– А мне какое дело, – отозвался Артем. – Я ее не трогал… Первая начала. 
Собака отвернулась от еды и поплелась прочь. 
– Ты чего?! – всполошился Артем. – Угощение не нравится? Объедки эти?.. Сейчас заедем в гастроном, колбасы купим… 
– Ему, видать, стыдно за тебя стало, – насмешливо заметила пожилая женщина. 
Артем достал из кармана рубль, протянул ей: 
– На, отдай этой… Скажи, мужик, мол, извиняется. 
Судомойка презрительно сплюнула: 
– Она не побирушка, милостыню не берет. 
– Ну, как знаете, – хмыкнул Артем. – Гордые какие… 
И он пошел следом за сенбернаром. 
– Ты чего убежал? – спросил он собаку, когда поравнялся с ней. – Бабок этих жалко стало? А чего их жалеть? Сами себе судьбу выбрали. Зачем, скажем, эта тощая ребятишек плодит? Пять ртов, это надо же. Сама нищета, и их на нищету обрекает. 
Ничего не ответило животное, только понурило свою лобастую башку. 
Артем расстелил на заднем сиденье «Волги» кошму. 
– Ложись, мой преданный друг. Поедем в столицу. Кстати, твое имя Ней… Так, кажется, звали сподвижника Наполеона. Они вместе завоевывали Москву. Интересно, кто твои прежние хозяева, давшие тебе столь славное имя? Ясно, что не судомойки. И как ты очутился в этом Плутаеве? Чудны дела твои, господи. Ну да ладно. Я тебя не брошу. Устраивайся поудобнее, дорога длинная. 
До Ярославля доехали без приключений. Собака сопела у Артема за спиной. Иногда она вставала на задние лапы, клала голову на подлокотник переднего сиденья и смотрела через лобовое стекло на проносящиеся мимо красоты. Хотя было по‑прежнему прохладно, Артем открыл в машине окошки, опасаясь, что его новому другу душно. Пару раз останавливались у обочины, и пес выходил на травку. Одним словом, идиллия. 
Неизвестно от чего, то ли от относительно удачно закончившегося дела, то ли от присутствия замечательного пса, Артем пребывал в приподнятом настроении. Он напевал под нос разные песенки, беспричинно улыбаясь, и вообще вел себя как ребенок. Странная эйфория овладела нашим героем. Он с умилением вспоминал Плутаев и даже подумал, что неплохо бы купить дом где‑нибудь на берегу Волги, на лето приезжать в него и наслаждаться природой и парным молоком. А еще лучше было бы поселиться в Плутаеве навсегда, сделаться его жителем, работать в школе у Соболева, скажем, учителем рисования и черчения. Артем, конечно, осознавал, что не променяет Москву ни на какие красоты и пейзажи, тем более на парное молоко, которое, по правде говоря, вызывало у него тошноту, но отчего ж не помечтать. 
Без остановки, по объездной ветке, проскочили Ярославль и выехали на московскую трассу. Начинало темнеть. Если между Костромой и Ярославлем на шоссе было оживленно, то теперь дорога стала пустынной. Изредка попадались встречные машины, в основном грузовики, а в попутном Артему направлении транспорта следовало совсем мало. Проехав от Ярославля примерно час, Артем случайно взглянул в зеркало заднего вида и заметил, что метрах в ста позади него движется мотоцикл. Не придав этому никакого значения, Артем продолжал ехать дальше. Километров через десять он вновь взглянул в зеркало: мотоцикл – похоже, это «Ява» – был на том же месте. Зная, что мотоциклисты не любят медленную езду, Артем прибавил скорость, с интересом ожидая, как поведет себя владелец «Явы». Стрелка спидометра пересекла отметку 100 км. «Ява» не отставала. Артем придавил педаль газа до упора. Двигатель ревел. Свист рассекаемого «Волгой» воздуха перешел в вой. Показатель скорости перевалил за 130 км и медленно подбирался к максимуму. Машина начала вибрировать. 
Артему стало не по себе: так быстро наш осторожный герой еще ни разу не ездил. Он взглянул в зеркало. Мотоцикл несколько отстал. Ага! – удовлетворенно произнес Артем и сбавил скорость. Через некоторое время «Ява» вновь заняла прежнюю позицию. Это начинало утомлять. Артем поехал совсем медленно. Дистанция не изменилась. Теперь стало ясно – его преследуют. Но кто?! И почему?! 
Артем не раз слышал, что на пустынных трассах случаются всякие нехорошие истории. Особенно если водитель находится в одиночестве. Рассказывали, будто группы мотоциклистов окружают одиноких путников, вынуждают их остановиться, а там уж остается уповать на судьбу. В лучшем случае отберут транспортное средство и надают тумаков, в худшем же… О том, что может произойти в худшем случае, Артем старался не думать. Охотились исключительно за «Волгами», которые, как рассказывали знатоки, переправляли потом на Кавказ или в Прибалтику. Кто знает, может, это были всего лишь домыслы или отголоски только что вышедшего фильма про благородно‑придурковатого похитителя автомобилей. Однако, как справедливо полагал Артем, дыма без огня не бывает. 
– Знаешь, пес, – сказал он вслух, – за нами кто‑то гонится. 
Собака, казалось, все поняла. Она привстала на сиденье и повернула голову назад. 
– Что думаешь? 
Пес фыркнул и снова улегся на свое место. 
– Вот и я кумекаю: пока он один – ничего нам не сделает, даже если и догонит. А это еще нужно суметь. 
Артем вновь прибавил газу. Свернуть, может, в сторону, но куда? Дорог он здесь не знает. Да и съездов нормальных не видно. Справа, параллельно дороге, проходит железнодорожная линия, слева – глубокий кювет. Если и есть куда свернуть, то на такой скорости в наступавших сумерках не сразу разглядишь, а скоро и вовсе стемнеет. Интересно, далеко ли еще до Ростова? Наверное, километров десять, не больше. А может, он зря паникует. Едет человек, ну и пусть себе едет. Мало ли что не обгоняет. Может, просто не хочет. Доберемся до Ростова, там видно будет. Если что, заночуем в городе. 
Шоссе скатилось вниз, а потом перешло в длинный пологий подъем. Артем включил третью скорость, и машина побежала потише. Теперь он неотрывно следил за действиями мотоциклиста и настолько отвлекся, что лишь в последний момент заметил: шоссе перегорожено стоящим поперек грузовиком. 
Артем резко затормозил. Грузовик стоял так, что объехать его не было никакой возможности. По обеим сторонам шоссе глубокие кюветы. А если развернуться и назад? Мотоциклист подъехал почти вплотную. Теперь черты его лица можно было отлично различить. Артем тут же узнал фиксатого. Как ни странно, это несколько успокоило его. Во всяком случае, нужно выяснить его намерения и, если возможно, попробовать договориться. 
Фиксатый тоже развернул свою «Яву» поперек шоссе. 
Под сиденьем у Артема лежала монтировка, в кармане куртки кастет, но к оружию он решил пока не прибегать, а вместо этого прижал машину к обочине и вылез из нее, намеренно оставив дверцу открытой. 
– Ну что, чувак, допрыгался? – криво ухмыляясь, спросил фиксатый. – Ответ за базары придется держать. 
– За какие еще базары? За Зинку, что ли? Так я с ней всего пару раз станцевал… 
– Что за Зинка?! Ты мне туфту не лепи. Зинку он придумал… 
– Так чего же тебе нужно? 
– Сам знаешь! 
Артем совершенно искренне пожал плечами: 
– Извини, земляк, не догадываюсь. 
– Какой я тебе земляк?! Чего ты тут, падло, капканы мочишь?! 
– Ты скажи толком, чего тебе надо? 
– Замочить тебя! – Фиксатый вытащил финку. – За‑мо‑чить! – словно обращаясь к несмышленышу, произнес он по складам и двинулся на Артема. 
Наш герой скоренько перебежал на другую сторону, так, что машина отделила его от фиксатого. Одновременно он глянул в сторону грузовика. Возле него стояли три человека. В сумерках можно было различить: двое держат в руках какие‑то штуковины – монтировки, а может быть, короткие ломики. Третий человек суетился вокруг вооруженной пары и испуганно вскрикивал: 
– Эй, ребята, что это вы затеяли? Обещали же только попугать… Мы так не договаривались! 
«Ага, – сообразил Артем, – этот, видать, не из банды. Скорее всего, водитель грузовика. Понял, что попал в грязную историю. Можно попробовать перетянуть его на свою сторону». 
– Эй, товарищ! – закричал он. Человек обернулся в его сторону. – Они меня убить хотят. А вы оказываетесь соучастником… – Человек в панике заметался. – Сидеть тебе, мужик, – продолжал Артем. – И притом очень долго. У тебя, наверное, семья есть… детишки маленькие… 
– Ребята, что вы делаете! – заорал человек. 
– Да тюкните его, чтоб под ногами не путался, – приказал фиксатый. 
Соратники охотно исполнили требуемое. Видимо, им было все равно, кого «тюкать». Невольный соучастник, получив ломиком по затылку, мягко осел на асфальт. 
– Одним меньше, – констатировал фиксатый. – Теперь твоя очередь. Ну, сука, держись! Можешь сколько угодно бегать, – сказал он, наблюдая за перемещениями Артема, – один хрен – ты труп! А собака‑то твоя где? 
«Да, собака! – вспомнил Артем. – Почему же она не появляется? Самое время настало». 
Словно прочитав его мысли, из «Волги» вылез сенбернар. Он потянулся и неистово замотал головой. В разные стороны полетели брызги слюны. Часть слюней, видимо, попала в лицо фиксатому, потому что тот яростно выматерился: 
– Ну все, псиное отродье, вилы тебе. Ты у меня сейчас кровью хезать будешь. Санек, канай сюда. Дура при тебе? 
Артем увидел, как Санек вытащил из‑за пазухи обрез двустволки. 
– Вали этого кабысдоха. 
«Все, труба!» – понял Артем. О собственной судьбе в этот миг он не думал. Ему до слез стало жалко собаку. 
И вдруг совсем рядом раздался бешеный визг тормозов. Мощные снопы света, не чета фарам «Волги», мгновенно рассеяли мрак и туман. Из кузова здоровенной военной машины посыпались вооруженные солдаты, из кабины вылез немолодой громадный старшина, украшенный замечательными усами. 
– Тэк‑с, – вопросительно произнес он. – И что здеся происходыть? 
Артем и вовсе ополоумел. Откуда взялась эта машина? Ведь полминуты назад он не слышал никаких звуков, кроме стрекота кузнечиков в поле. Видимо, бандиты испытывали те же чувства, поскольку ошеломленно взирали на окруживших их солдат. 
– Я испрашиваю: что имеет место быть?! – грозно повторил старшина, оглаживая свои усы. 
– Разбой! – пришел в себя Артем. – Я спокойно еду и вдруг… – он указал на перегородивший дорогу грузовик. 
– Кто вас обидел, молодой человек? – обратился к Артему старшина. – Вот эти стрекулисты? – Старшина указал громадной ладонью на фиксатого и его приспешников. – Эти урки с мыльного завода?! А что это за тело пребывает на гудроне? 
– Один из них, – сообщил Артем. – Раненый. Сами же и ухайдокали. 
– Тэк‑с. Предъявите‑ка, граждане, документики. 
Артем с готовностью протянул удостоверение внештатника «Вечерней Москвы». 
– Тэк‑с. Корреспондент. Ясненько. Очень приятненько. А вы, пташечки? Нет документиков? Понятненько. Ребята, не спускайте с них глаз! Теперь ихний грузовичок… Дорогу перегородил. Столкните‑ка его в кювет. Чудненько. Ранетого в кузов. Быстрее. Вы, товарищ корреспондент, можете двигать до своей Москвы, а с этими мы сей момент разберемся. Бандитизм на дорогах в нашей стране отнюдь не приветствуется. Поэтому имеет место быть его снижение вплоть до нуля. Но отдельные факты все ж таки наличествуют. Потому мы с ними беспощадно боремся. На вас, товарищ корреспондент, напала банда Валета. Вот он самый Валет и есть, – старшина указал чудовищной дланью на фиксатого. – Согласно спецпредписанию, я имею право творить суд и расправу на месте, а посему приговариваю Валета и его шестерок за вооруженный бандитизм к смертной казни через расстрел. Приговор приводится в исполнение сиюминутно и обжалованию не подлежить. Давайте, ребятки, шмальнем их без промедления. 
– Что значит – шмальнем?! Как это, без суда?! – заорали разбойники. 
– А очень просто!.. Товсь! 
Бандиты сгрудились у обочины. Артем в изумлении таращил глаза на происходящее. Стремительность и полная нереальность событий словно парализовали его. Нападение бандитов еще как‑то умещалось в сознании, но вот появление военных не укладывалось ни в какие рамки. Откуда?! Ведь дорога была абсолютно пустынна. А их необъяснимое поведение?.. Неужели они сейчас, на его глазах, расстреляют троицу? Немыслимо! 
– Именем социалистической законности, огонь! – взревел старшина. 
Несколько очередей – и враждебные силы попадали в кювет. 
– Туда гадам и дорога, – произнес старшина, – а ты, мил друг пресса, садись в свое авто и вертайся в столицу. И помни: кто обидит, мы завсегда тут. Порядок должен быть везде и всюду. А не будет его, порядка то есть, наша великая страна когда‑нибудь развалится. Уж поверь моему слову. 
Будучи человеком культурным и даже интеллигентным, Артем слышал, что существует психическое заболевание под названием «шизофрения», которое с греческого языка дословно переводится как расщепление сознания. Подобное случилось и с ним. Нечто вроде мгновенного приступа. Он отлично воспринимал происходящее, слышал отрывистые, «лающие» команды старшины, звон гильз, падающих на асфальт, предсмертные хрипы умирающих бандитов. Но одновременно никак не мог связать в единое целое последнюю ночь нынешнего лета, тихую и прохладную, густо усыпанное звездами небо, безмолвные поля и перелески… и весь ужас происходящего, в своей деловитой обыденности представлявшийся и вовсе ирреальным. Вот были только что люди. Плохие ли, хорошие… Но были! А теперь их нет. И его, Артема, могло бы так же не быть, не подоспей вовремя этот усатый гигант старшина. 
– Выпить бы, – шепотом произнес Артем пересохшими губами. 
– Это можно, – сказал старшина, оказывается, прекрасно расслышавший невнятное бормотание. Он извлек откуда‑то алюминиевую фляжку и такой же стаканчик, наполнил его почти до краев. Артем залпом выпил. Это была водка. Горячая волна ударила в голову, потом в ноги. Мир слегка качнулся, в голове щелкнуло, и тут же все встало на свои места. 
– На‑ка вот цибулю, закуси. – Старшина протянул нашему герою луковицу. Артем захрумкал овощем, показавшимся медово‑сладким. – А теперь, хлопец, езжай с богом, токмо не гони, с катушек слетишь. 
И вновь Артем за рулем. Машина несется сквозь ночь, сзади посапывает собака, все правильно и хорошо. События получасовой давности словно произошли не с ним. Да и были ли они на самом деле? 
«А ты возьми и вернись, – ехидно посоветовал кто‑то внутри. – Место найдешь без труда и проверишь. Если в кювете лежат три трупа, тогда, значит…» 
– Нет уж, спасибо! – произнес Артем вслух, а сенбернар согласно фыркнул и затряс головой. 

Глава 8
КУВЫРКАНИЯ

Ну, видите ли, сударь, и в наших инструкциях много чего не было. Это, знаете, вписывается позднее. 
Иво Андрич «Травницкие хроники» 

Артем приехал домой среди ночи, машину оставил у подъезда. Открыв входную дверь, он обнаружил в квартире полный разгром. Похоже, в доме побывали воры. Все перевернуто, вещи выброшены из шкафов, даже мебель сдвинута со своих мест. Создавалось впечатление: неизвестные что‑то искали. 
Артем растерянно стоял посреди комнаты, прикидывая нанесенный ущерб. Это была последняя капля… Хотелось орать, материться, набить кому‑нибудь морду… 
Собака некоторое время ходила по квартире, принюхивалась… Потом вопросительно посмотрела на Артема. 
– Кушать хочешь? – по‑своему понял взгляд пса наш герой. – Пойдем на кухню. 
Было заметно, что и здесь похозяйничали вандалы, однако относительный порядок был все же наведен. На столе лежала записка от матери: 
«Не понимаю, что происходит, но это ужас! В квартире побывали грабители, но как будто ничего не взяли. Милицию я вызывать не стала. Жить тут не могу, еще голову оторвут. Переберусь на дачу. Ты во всем виноват, сам и расхлебывай». 
Артем в сердцах плюнул. Потом открыл холодильник, достал сыр, масло… Вынул из морозилки изрядный кус мяса, отдал собаке. Вскипятил чай, сделал пару бутербродов… Поел и пошел спать, рассудив, что утро вечера мудренее. 
Но и утро не улучшило настроения. Проснулся он рано от традиционного лая во дворе. Мгновенно вспомнил, что и у него теперь имеется собака, а раз так, то и она нуждается в прогулке. Чертыхаясь, он натянул тренировочные брюки, футболку, позвал пса и пошел на улицу. 
Появление сенбернара произвело определенный фурор. Овчарки бросились к красавцу псу, стараясь привлечь его внимание, а их хозяева генералы смирили на время полемический задор и подошли к Артему, признавая его за своего. 
– Замечательное животное, – заметил тот генерал, что ходил в галифе и хромовых сапогах. 
– Весьма, – поддержал его конкурент в брюках навыпуск. – Порода, она и есть порода. Помню, взяли мы с бою город Липице. В Чехословакии дело было… А там конеферма имелась какого‑то графа. И лошади на ней содержались белые как снег, аж розовые… И светились изнутри. Так наш командующий… 
– Ваш командующий болван! – перебил коллегу генерал в «хромачах». – И не просто болван, а полнейшая бездарность. Сколько народу зазря положил! 
– А ваш… а ваш!.. – моментально взвился генерал в брюках. 
Однако Артем не стал слушать полемику отставных военачальников, а отошел в сторонку. Сенбернар с явным удовольствием резвился в окружении генеральских сук, а наш герой присел на скамейку под большой липой и стал обдумывать ситуацию. Перво‑наперво ночные события на дороге. Взаправду происходили они или приснились? Все словно в тумане, но звук звенящих об асфальт автоматных гильз… Разве такое может присниться? Что все‑таки было нужно преследователям? Артем так этого и не узнал. Усатый старшина сказал: банда Валета. Допустим. Их поведение на трассе вполне логично, но как объяснить события на плутаевской танцплощадке? Зачем они напали на него при всем народе? Непонятно. Откуда взялись военные и с какой стати вели себя столь решительно? Старшина упоминал о каком‑то спецпредписании… Артем слышал: нечто подобное практиковалось в сорок первом году. Тогда немцы подошли вплотную к Москве, ситуация была взрывоопасной, но теперь мирное время… Спросить, что ли, у генералов? 
– А скажите… – обратился Артем к тому, что ходил в хромовых сапогах, – не знаю вашего имени‑отчества… 
– Иван Иванович, – представился генерал, прекратив на время перебранку. 
– Скажите, Иван Иванович, в начале войны, когда немцы перли на Москву, могли без суда и следствия расстрелять бандитов и мародеров? 
– А как же, молодой человек, а как же! Существовал приказ Верховного Главнокомандующего товарища Сталина. Номер я не помню… Ловить и расстреливать всякую сволочь, шпионов и диверсантов в первую очередь. Но и разного рода грабителей, тайных и явных пособников врага, паникеров… 
– И что же, так прямо и ставили к стенке? 
– Именно. По городу ходили патрули. Тогда, знаете ли, началась паника. Так вот, некоторые субчики повылазили из крысиных нор, решили, что все можно. Магазины давай грабить, пустые квартиры тех, кто в эвакуацию подался, словом, бесчинствовать. Милиция не справлялась. 
– Да милиция сама драпала! – встрял в разговор другой генерал. – Помню, в самом начале ноября сорок первого дело было. Наш полк придали войскам НКВД. Те, видать, сами не справлялись. Я командовал батальоном. Прислали особиста, поставили возле Бронниц. А холодрыга была страшная. Стоим в чистом поле, костры жжем. Едет крытая трехтонка, в кузове народ. Мужики в основном, но и бабы тоже. Останавливаем. Кто такие? Вылезает из кабины мордоворот в расстегнутом полушубке, чтоб, значит, знаки различия были видны. В петлицах две шпалы – майор. В чем, мол, дело? Я в свою очередь: кто такие? Московская милиция. Куда направляетесь? В Рязань. По какому делу? Мнется. Потом, видать, на бас решил взять. На меня попер: а вы по какому праву старшему по званию допрос учиняете, товарищ старший лейтенант? Подходит энкавэдэшник. Майор на него: что, мол, за безобразие? Жаловаться, дескать, буду. Тот совершенно спокойно спрашивает: драпаете? Да как вы смеете?! – в ответ. Энкавэдэшник: с приказом Верховного Главнокомандующего знакомы? Сдайте оружие. Тот побелел, затрясся… Но тон сбавил. Мы, мол, семьи в Рязань отвезем и сразу назад. Энкавэдэшник спокойно так: оружие! Забрал «наган». Майор уже трясется. Энкавэдэшник командует: всем вылезти из кузова, оружие сдать, построиться. Их человек двадцать было, не считая баб. Оружия ни у кого не оказалось. Эти мильтоны сначала весело так, с прибаутками вылезали, потом смотрят на своего начальника, а тот весь серый, поутихли. Энкавэдэшник говорит: каждый пятый из строя. Вышли четверо бедолаг. Еще ничего не понимают… Только майор просек ситуацию. Кричит: это немецкие диверсанты! Мы, то есть, диверсанты. Особист без разговоров всаживает в него пулю из «ТТ», а этим говорит: знаете же, за дезертирство – расстрел. Бабы как завопят. Командуйте, обращается ко мне энкавэдэшник… Минута, и четверо милиционеров лежат на обочине. Тут уж и бабьи крики прекратились. Кто старший по званию? Вышел какой‑то с трясущейся челюстью. Энкавэдэшник: отправляйтесь в Москву, поедете по такому‑то адресу, доложите, назовите мою фамилию. Все ясно? Старшой только рот беззвучно открывает, сказать ничего не может. 
«И товарищей своих заберите», – энкавэдэшник кивает на мертвецов. Так‑то вот, молодой человек, – закончил генерал свой рассказ. 
– И что же, они вернулись? – изумленно спросил Артем. 
– Куда им было деваться? На других дорогах такие же, как мы, стояли. Мне энкавэдэшник потом говорит: я их еще пожалел. Полное право имел всех шлепнуть. 
– А сейчас нечто подобное возможно? – осторожно поинтересовался Артем. 
– В каком смысле? 
– Ну, если бандитов каких… Без суда и следствия? 
– Возможно! – сказали в один голос военачальники. – У нас все возможно. 
Рассказы старых бойцов не внесли ясности. Мало ли что в войну случалось. Артем задумчиво брел домой, а рядом топал сенбернар. 
При дневном свете разгром в квартире выглядел еще более ужасающе. Артем постоял‑постоял и махнул рукой. Сам он ликвидировать хаос не собирался. Придется ехать на дачу, уговаривать мать вернуться. Разговор, ясное дело, предстоит неприятный, но деваться некуда. 
Интересно, кто тут побывал? Скорее всего, незваных гостей подослала профессорша Ладейникова. Наверняка искали эмаль. Но если в квартире поработали наймиты профессорши, то кто же тогда фиксатый, бесчинствовавший в Плутаеве и на шоссе? Может, и здесь и там был один и тот же человек? Вообще говоря, страсти накаляются. Может, все же следует отказаться от выполнения задания этого Ивана Николаевича? Неясно, как он прореагирует. А если скажет: давай‑ка, мил друг, сюда эмаль! Все равно попробовать стоит. И прямо сейчас. Артем взглянул на часы – почти десять. Вполне подходящее время. Он поднял трубку и набрал номер. 
– Ну и как наши дела? – поинтересовался начальственный басок после обмена приветствиями. Артем отметил, что на этот раз трубку взял сам Иван Николаевич. 
– Да не очень, чтобы… 
– А поконкретнее? 
И опять в голосе клиента Артем не ощутил ровно никакого чувства. Обычно заинтересованные в той или иной вещи люди сгорают от нетерпения, а тут ледяное равнодушие, словно и не плачены огромные деньги. 
– Человека я нашел. Этого самого Соболева… – стал рассказывать Артем, – но карт у него нет. 
– Где же они? 
– Еще в сорок пятом году Соболев подарил их своему лечащему врачу в госпитале. 
– А не врет? 
– Не похоже. 
– Фамилия врача известна? 
– Да. Марк Соломонович Цесарский. 
– Отлично. Отправляйтесь на поиски. Начальный пункт вы знаете – архив в Подольске. 
– А нельзя ли… – Артем замялся. – Может, поручите кому‑нибудь другому? 
– Не понял? – Интонации по‑прежнему металлические. 
– У меня разные неприятности… В квартиру залезли… И потом, во время поисков этого Соболева дважды нападали, убить хотели… 
– Даже так?! 

– Именно! Вы знаете, я боюсь! И деньги роли не играют. 
– А почему вы решили, что нападения на вас связаны именно со мной… с моим поручением? 
– Сложилось такое впечатление. Мне вообще кажется, что за мной следили от самого дома и до этого волжского городка. Чего ради им на меня нападать ни с того ни с сего? 
– При вас большая сумма. Вот и ответ. 
– А домой залезли?.. Ведь ничего же не взяли! 
– Кстати, а где недостающая эмаль? 
– При мне. – Вот ведь гад, все помнит. 
– Так вот. Вы, конечно, можете выйти из… э‑э… поисков. Но в таком случае как бы у вас не возникли неприятности совсем по другой линии. И большие, между нами говоря, неприятности. Теперь дальше. Деньги, врученные вам, надеюсь, не истрачены. 
– Обижаете, Иван Николаевич. Только накладные расходы. Командировочные, так сказать. Рубликов двести… – Собственный тон неожиданно стал Артему противен. Какие‑то холуйские нотки: накладные расходы, рублики… 
– Послушайте, милейший. Если вы отыщете карты, я удвою сумму гонорара. А эмаль можете оставить себе. Думаю, вас устроит такой вариант. Что касается нападений… Если желаете, могу вас вооружить. 
– Нет, спасибо, – поспешно ответствовал Артем. 
– Значит, договорились? 
– В общем‑то, да. 
– Ну и отлично. Работайте. Удачи. Да, вот еще что. В расходах не стесняйтесь, все будет возмещено. 
– А если карт нет и у этого Цесарского? 
– Продолжайте искать. 
В трубке раздались короткие гудки. 
– Сильные мира сего, – вздохнул Артем. – Куда хотят, туда и воротят. Еще и угрожает. Хотя, судя по всему, с ним лучше не связываться. Ты как считаешь, пес? – обратился он к сенбернару. 
Тот смотрел на него вроде как с иронией. Артему даже показалось, что собака усмехнулась. 
– Веселая ты скотинка, – заметил Артем. – А вот мне радоваться нечему. Кто будет разгребать этот бардак? – Наш герой обвел рукой разгромленную квартиру. – Впрочем, стоит ли забивать подобной чепухой голову. Нужно просто расслабиться. А не поехать ли к Дашке? 

Среди многочисленных знакомых женского пола у Артема имелось некое существо лет двадцати двух, к которому наш герой испытывал определенные чувства. Если и не любовь, то сильную привязанность. Время от времени он даже подумывал, не сделать ли ей предложение, но порыв его иссякал, так и не успев четко оформиться. Жениться, конечно, необходимо, считал он, но еще рановато. Жена свяжет руки, а там пойдут дети, и свободе конец. 
Однако Дашка, казалось, и не стремилась замуж, во всяком случае, за него. Иногда, надувая и без того пухлые губки, она бормотала, что неплохо бы подыскать себе какого‑нибудь «бобра» годков эдак за пятьдесят, солидного и богатого, вроде академика или директора гастронома, а еще лучше космонавта. Однако академики, в подавляющем большинстве, были разобраны, вокруг космонавтов порхали киноактрисы, а директора магазинов были людьми хоть и состоятельными, но весьма нервными, а по этой причине ценили миг и не терпели постоянства. 
Дашка была умна, образованна и ленива. Изяществом, томностью и желтыми глазами она напоминала персидскую кошку. Ложилась спать обычно глубоко за полночь, вставала часов в двенадцать. Трудно было сказать, на какие средства она существует. Вроде бы имелись состоятельные родители, время от времени Артем слышал рассказы о бабушкином наследстве. Она не отказывалась от денег и подарков, но брала их с таким видом, с каким королева в изгнании принимает последние крохи от верных подданных. 
Артем закрутил диск телефона. На другом конце провода трубку долго не снимали, наконец раздался заспанный голосок: 
– Алло? 
– Это я, – сообщил Артем, – сейчас прибуду. 
– Но я не готова, – недовольно отозвалась трубка. 
– Ты не одна? 
– Да одна, одна, успокойся. 
– Тогда жди, через полчаса я у твоих ног. 
– Ну ладно, ладно… 
Артем представил ее насмешливую гримаску, ленивый взгляд раскосых рысьих глаз и мгновенно почувствовал желание. 
– Пойдем, мой друг, – обратился он к сенбернару. – Познакомлю с одной красоткой. Весьма пикантная киска. Впрочем, ты, наверное, кошек не любишь. 
Появление Артема с собакой было встречено не совсем дружелюбно. 
– Ой! – воскликнула Дашка. – Откуда у тебя столь дивный песик, Темчик? Да он мне тут все уделает. Шерсть вон клоками так и лезет. Где ты его подобрал? На живодерне? Что‑то раньше за тобой любви к животным не наблюдалось. Как звать‑то его? Шарик, Жучка?.. Тема и Жучка! Весьма оригинально. 
Между тем собака решила исполнить свой коронный номер. Она яростно зачесала задней лапой ухо, потом с такой силой затрясла головой, что казалось, та сейчас отвалится. Фонтан слюней окатил стены и потолок, досталось и хозяйке. 
– Ой‑ой‑ой! – заверещала та. – Что происходит?! Свят, свят!.. Убирайтесь оба! 
– Погоди, Дашка, – урезонивал ее Артем, – успокойся. Ты же видишь – классная собака. К тому же она мне жизнь спасла. 
– А меня в гроб загонит. Проваливайте! 
Пес подошел к опешившей Дашке, сел перед ней и церемонно подал лапу. 
– Ничего себе! Да он воспитан, как лорд! 
– Я же говорю, благородных кровей. А ты: убирайтесь. 
– А блохи, наверное, у него есть? 
– Какой же пес без блох? Ну, может, одна или две где‑нибудь резвятся. 
– А спина‑то, спина! На ней кататься впору. 
– А ты попробуй. 
– Укусит… 
– С чего это? Ты же Дашку не тяпнешь, а, Ней? 
Пес завилял хвостом. 
– Можешь смело садиться, – заверил девушку Артем, – пока я рядом, он добр, как овца. А в гневе лев, истинный лев! 
Хрупкая Дашка, которой собака доставала как раз до пояса, взгромоздилась ей на спину и обхватила бока стройными ножками. Полы халата разошлись… Оказалось, кроме него, на теле ничего не было. 
– Да сними его совсем, – посоветовал Артем, сам между тем начиная раздеваться. 
Дашка так и сделала. Потом она вновь влезла на сенбернара. Худое тело, маленькие острые, как у козы, грудки. Девушка потерлась поджарыми бедрами о спину собаки. 
– Ну как? – спросил Артем. 
– Щекотно, а так очень даже неплохо. Слушай, Темчик, мне захотелось. Ой как захотелось. Прямо невтерпеж! Вези меня, собакин, в постель. – И сенбернар послушно затрусил в спальню. – Ну ты, собакин, умница. Темчик, ты где? Сними меня… Вот так. Осторожнее… Теперь убери его куда‑нибудь. 
– Куда я его уберу? 
– Не знаю. Он смотрит. Слушай, он все понимает. Иди, собакин, отсюда. Нехорошо подглядывать. Иди… иди… и… и. Ох! Ну же, собааааааакин! 

– Классно было! – заметила Дашка, закуривая. – Это животное прямо стимулятор. Давно не испытывала ничего подобного. Быстро, но смачно. А вот знаешь, Артемчик, существует некий животный магнетизм. Я читала где‑то… Не помню. Наверное, в «Науке и жизни». Так вот. Некоторые животные, собаки в том числе, могут своим присутствием усиливать человеческие эмоции. Радость там, гнев и так далее. Знаешь же, когда в доме покойник, кошек и собак убирают вон. Или вот мне бабушка рассказывала, не дай бог, если кошка перескочит через гроб с покойником. 
– И что тогда будет? 
– Покойник в упыря превратится, вот что! 
– Ты вроде в медицинском училась, а такую ахинею несешь. 
– Ничего не ахинею. И медицина эти факты доказывала. Знаешь, был такой профессор Бехтерев, вот он и открыл. Мозг человека излучает электромагнитные волны, иногда они могут достигать большой мощности. То же и с животными. Вон у твоей собаки какая голова большая. Значит, мозгов много, а если мозгов много, значит, и электромагнитные волны мощные. 
– Железная логика. То есть ты хочешь сказать: чем больше голова, тем умнее собака? 
– Ну! 
– А знаешь, какая порода считается самой умной? 
– Не‑а… 
– Пудели. 
– У Артюшкиной был пудель. Между прочим, очень глупый. Все туфли у нее изгрыз. 
– С кем поведешься… 
– Артюшкина «Гнесинку» кончила. 
– Ну и что. Тоже мне, светоч знаний. Знай себе распевай: «ля‑ля, му‑му…» Ты‑то как живешь? 
– Ничего, мерси. Вчера участковый приходил. Обещался на сто первый километр отправить. Тунеядствуете, говорит, а сам за пазуху глазом лезет. 
– Хорошо хоть, что пока только глазом. 
– А что делать? 
– На работу устроиться. Довольно уже властям глаза мозолить. Рано или поздно прихватят. Хочешь, я тебя куда‑нибудь определю? 
– Вот если замуж? Я бы пошла. 
– За кого это? 
– Да за тебя. 
– Что‑то новое. Раньше таких предложений не поступало. Решила выбрать меня в качестве прикрытия? За широкую спину спрятаться? Так и у меня положение не ахти. 
– Да не хочу я прятаться! Мне семья нормальная нужна, дети… 
– Вот даже как! 
– Я и собаку в доме терпеть согласна. Возьми меня, Артемчик. Я верной буду… И готовлю хорошо, ты же знаешь. Не пожалеешь, а, Артем? 
– Нужно подумать, – отшутился наш герой. 
Живое личико Дашки стало грустным: 
– Ну, думай, думай… Только смотри, недолго. 

Глава 9
ВИЗИТ К ОТШЕЛЬНИКУ

Возможно, вы не поверите мне 
И даже подумаете, что я лгу. 
Акутагава Рюноске «Ведьма» 

В подольском архиве все та же миловидная девушка‑лейтенант, кивнув Артему как старому знакомому, выдала очередную справку: 
«Цесарский Марк Соломонович, год рождения 1909. Место рождения: город Александровск, ныне Запорожье. Родители: на момент призыва в живых нет. Сестра, Цесарская Вера Соломоновна, до 1941 года проживала в Запорожье, адрес… Цесарский М.С. в 1936 году окончил медицинский институт в г. Москва. В декабре 1941 года призван в ряды Красной армии. Присвоено воинское звание капитан медицинской службы. Служил в особом санитарном поезде, в военно‑полевых госпиталях Первого Белорусского и Первого Украинского фронтов. Два ранения. Имеет правительственные награды. Ордена: Богдана Хмельницкого 3‑й ст., Боевого Красного Знамени, Отечественной войны 2‑й ст. Медали: «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За взятие Берлина», «За взятие Праги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Демобилизован в 1947 г. в звании подполковника медицинской службы». 
– Где же мне его искать? – задумчиво произнес Артем. – В Запорожье, что ли, ехать? 
– Самое простое – обратиться в Мосгорсправку, – посоветовала девушка. 
– А не можете ли вы сами позвонить и выяснить? Может, человека и на свете‑то нет, – попросил Артем, протягивая девушке плитку шоколада «Аленушка». 
– Сейчас попробуем. – Она подняла трубку. – Моссправка? Это вас из Центрального архива Вооруженных Сил беспокоят. Будьте добры, место нынешнего проживания Цесарского Марка Соломоновича… девятьсот девятого года рождения, да… Александровск… теперь Запорожье… Да… Через десять минут? Хорошо. 
По прошествии указанного срока Артем узнал, что Марк Соломонович Цесарский прописан в Москве на проспекте Мира. Все складывалось как нельзя лучше. 

Дверь Артему открыла немолодая полная женщина, по виду типичная еврейка. 
– Вам кого, молодой человек? 
– Марк Соломонович Цесарский здесь проживает? – поздоровавшись, спросил Артем. 
Женщина несколько удивленно воззрилась на гостя: 
– Вообще‑то здесь, но сейчас его нет. А, собственно, кто вы такой? 
– Корреспондент «Вечерней Москвы»… внештатный. – Артем протянул удостоверение. 
– Тогда заходите. 
В квартире пахло лекарствами, специфическими пряностями и кофе. Артем разулся, прошел в комнату, по привычке огляделся. Наметанный глаз антиквара мгновенно произвел оценку имущества. Скудновато, но с претензиями. В старомодном буфетике кузнецовская посуда. Тут же сахарница, соусник, другие столовые принадлежности из так называемого «польского серебра». На столе ваза для фруктов; вот она, похоже, и впрямь серебряная. 
– Кофе хотите? – спросила женщина. – Только что сварила. 
– Да. 
Она вышла из комнаты. Звякнула посуда… 
– Но предупреждаю, – донеслось из кухни, – кофе я готовлю по стародавнему рецепту, может быть, он вам придется не совсем по вкусу. 
– Думаю, одна чашечка не приведет к летальному исходу, – отозвался Артем. – Всегда интересно попробовать что‑нибудь новенькое. 
Кофе действительно оказался необычным. Крепкий, очень сладкий и с сильным привкусом корицы. Артем сделал пару глотков, про себя подумав: «Как такую дрянь можно пить постоянно?» 
– Так что вас все‑таки интересует? – настороженно спросила женщина. 
– Хотел поговорить с Марком Соломоновичем о делах давно минувших дней. Мне хотелось бы уточнить некоторые подробности его фронтового прошлого. 
– Но в какой связи? 
– Откровенно говоря, вопрос несколько деликатный. Подрядился писать мемуары за одного отставного генерала. А тот как раз участвовал во взятии Праги. Был там ранен, попал в госпиталь, в котором служил Марк Соломонович. Он генералу операцию сделал… 
– Понятно, понятно… Но брат, так сказать, не совсем здоров. 
– А что случилось? Может быть, я могу чем‑то вам помочь? 
– Вы же не доктор. 
– Лекарства достать дефицитные. 
– Вы можете достать импортные медикаменты? 
– В принципе – да. У журналистов достаточно обширные связи. Так чем он болен? 
– У Марика редкое психическое расстройство. Живет он за городом, в одиночестве. Я его изредка навещаю… 
– А как же он питается, кто за ним ухаживает? 
– Внешне он вполне нормален, физически крепок, поэтому сам о себе заботится. 
– А может быть, Вера Соломоновна, вы желаете навестить брата именно сейчас? 
– Откуда вам известно мое имя? – подозрительно спросила женщина. 
– Естественно, я не знал, где живет ваш брат. Поэтому обратился в Центральный архив Вооруженных Сил в Подольске. Там я и выяснил ваш адрес. А также ваше имя‑отчество. 

– Ах да… Извините мою настырность. Конечно, в учетной карточке имеются адреса родственников. Так вы предлагаете вместе с вами навестить брата? Но туда довольно долго добираться. Сначала на электричке, а потом пешком километров пять или даже больше. 
– Под вашими окнами стоит моя машина. 
– Неплохо живут советские журналисты. 
– Я уже сказал: помогаю писать мемуары отставным военачальникам. Обычно они делятся гонорарами. 
– И что же, прилично зарабатываете? – с интересом спросила Вера Соломоновна. 
– По‑разному, – отрезал Артем. Он демонстративно взглянул на часы. – Если вы согласны, давайте собираться. 
– А может, в другой раз съездим? 
Однако Артем уже понял, как нужно разговаривать с этой теткой. 
– Другого раза может и не быть, – веско заявил он. – У меня, знаете ли, договор, сроки… Время поджимает. Нужно увидеться и переговорить с десятками людей… Если сегодня не получится, то, как ни печально, встреча может не состояться никогда. А жаль! Мой генерал очень тепло отзывался о Марке Соломоновиче. И хотел бы упомянуть его в своих мемуарах. 
– Тогда конечно… Только мне нужно собрать кое‑какие вещи, а потом заглянуть в продуктовый. 
– Естественно, не с пустыми же руками ехать. 
Пока Вера Соломоновна собиралась в дорогу, Артем сидел на скамейке у подъезда и обдумывал ситуацию. Она сказала, что брат психически болен. Тогда почему он не в Кащенко? Живет в какой‑то глуши. Интересно, где он хранит карты? Да и у него ли они? Наверняка эта суетливая тетка знает про них. Но в лоб не спросишь, сразу все поймет. Хотя, с другой стороны, может быть, она и поможет. Кажется, деньги любит, несколько раз интересовалась доходами. Нет, пока не стоит. Только вызовешь ненужные подозрения. 
Из подъезда вышла сестра Цесарского. Несмотря на прохладную погоду, она была облачена в просторное полупрозрачное платье и широкополую соломенную шляпу с кокетливыми ленточками. В руках она держала большую плетеную корзину. Артем невольно улыбнулся. Женщина, видимо, восприняла его улыбку как проявление восторга от ее наряда. 
– Где ваш автомобиль? – спросила она весело. 
Артем показал. 
– Ах, даже «Волга»! – Она приблизилась к машине. – Да тут собака! 
Пес развалился на заднем сиденье и похрапывал. 
– А она не укусит? Я боюсь собак. 
– Что вы, добрейшее существо. Наверное, слышали про сенбернаров, которые спасают путников, заблудившихся в снегах. Их в Москве всего‑то двенадцать штук. У швейцарского посла, у министра иностранных дел товарища Громыко, у поэта Евтушенко, ну и еще там… у нескольких маршалов и космонавтов. 
– Ах, обожаю Евтушенко! 
– Ну так поехали? 
– До гастронома. 
– А дальше куда? 
– До Сходни. А потом в сторону Клязьмы… 
Артем прикинул: далековато. На лице его отразилось некоторое недовольство, но Вера Соломоновна, как видно, решила навестить брата во что бы то ни стало, уж коли согласилась. 
– Вы не волнуйтесь, – залепетала она, – туда идет отличная дорога. Я даже один раз на такси ездила. 
В магазине были куплены продукты, и машина покатила на поиски сумасшедшего хирурга. Похоже, престижное авто и наличие собаки, которой владеют исключительно поэты и космонавты, расположили Веру Соломоновну к человеку, которого она видела первый раз в жизни. 
– Марик, он замечательный, – стала рассказывать она о брате, – а какой хирург! Как говорится, милостью божьей! Вот только судьба у него неудачная. Кривая какая‑то… Приехал с войны, женился, родилась дочь… А потом началось… – Она сделала многозначительную паузу. 
– Что началось? – спросил Артем. 
– Заболел. Может, причиной фронтовые ранения. Под Сталинградом их госпиталь под бомбежку попал. Контузило его сильно… Так вот. Приехал с войны, устроился по специальности в Склифосовского. Все вроде нормально. На работе хвалят. Дом – полная чаша. Я тогда с ними не жила. Как попала в эвакуацию в Свердловск, так там и обосновалась. В Запорожье никого не осталось, дом разрушило во время боев. Но раз в год обязательно приезжала в Москву. Смотрю на Марика и замечаю в нем странности. И жена его Люся тоже все твердит: чудной он какой‑то. 
– В чем же эти странности проявлялись? 
– Мистикой увлекся. В наше‑то время! Хотя, возможно, это у него наследственное. Среди наших предков было много раввинов. Так вот. Начал ходить в синагогу, со стариками, которые Талмуд как свои пять пальцев знают, общаться. Не то чтобы стал уж очень религиозным, а именно в мистику ударился. Каббалу  давай изучать… Ну, и тому подобное. А времена были не приведи господь. Козни Амановы , одним словом. Естественно, о его увлечениях стало известно начальству. Правда, он беспартийный… Короче говоря, выгнали его с треском из Склифосовского. И вот что интересно. С войны он привез карты. Так буквально каждый вечер сидит и раскладывает этими картами пасьянс. А потом вещает, что должно случиться. С ним, с другими… Это потом мне его супруга рассказала. Так, Марик сообщил о предстоящем изгнании из Склифа, о том, что жена от него уйдет… Впрочем, это и без карт было ясно. Но он предсказывал многие события, при простом упоминании о которых волосы становились дыбом. Собственно, поэтому Люся от него и ушла. Страшно стало. Вот‑вот могли арестовать. Так, Марик назвал точный день смерти товарища Сталина… Представляете?!
– Как же его не посадили? – изумился Артем.
– Один господь ведает. Когда его выгнали, он устроился в морг при Второй градской… Даже не патологоанатомом, а санитаром. Квартиру эту, где вы только что были, он получил, еще работая в Склифосовского. После пятьдесят третьего я к нему перебралась. Ну а дальше и вовсе пошло… В своем морге он начал чудеса вытворять. Мертвых, как говорили, оживлять пытался. Ну, конечно, в Кащенко отвезли. Вышел через полгода… Зачем я все это постороннему человеку рассказываю, и сама не знаю. Выговориться, наверное, хочется. Вам, я думаю, не слишком интересна моя болтовня?
– Нет, очень даже интересна, – совершенно искренне ответил Артем. Особенно его заинтриговало упоминание о картах. Причем опять в том же контексте. У человека, ими владеющего, появляется способность к предвидению. Соболев о подобном рассказывал, а теперь эта еврейка… Что же за карты такие волшебные?
– Гонения кончились, все нормальные люди вернулись на свои места, а Марик продолжал скитаться: то морг, то Кащенко. Неприкаянная душа! В конце концов дали вторую группу инвалидности. А лет шесть назад у него появился домишко в сельской местности. Собственно, не совсем в сельской. Там – дачный кооператив… «Memento mori» называется. Медицинские работники от трудов праведных отдыхают. Вот Марик в этом «Моменте» вроде сторожа и завхоза одновременно. Хотя дом – собственный. Не бог весть что, но принадлежит Марику. Друзья его постарались, светила медицинские. Деньгами и материалами помогли. Круглый год там живет.
– А как же синагога?
Она засмеялась:
– Он, знаете ли, переменил религиозные воззрения.
– Неужели?
– И я вначале поразилась.
– Неужели уверовал в Иисуса?
– Насколько я понимаю, вера его синкретична. То есть вобрала в себя идеи и обряды различных религий. Но христианство, видимо, определяющее. Знаю, он посещает расположенные в округе церкви.
– Словом, обратился… – хихикнул Артем.
Позади раздалось весьма выразительное ворчание.
– Что это с вашей собакой? – опасливо спросила Вера Соломоновна. – Вроде сердится? – Она обернулась. – Страшный какой пес. И веки красные, неплотно прилегают к роговице. Он что, болен?
– Особенности породы. Собака совершенно здорова.
– Но ведь на что‑то он прореагировал? Почему вдруг зарычал? Разговор наш не понравился?
Артем глянул в зеркало заднего вида и хмыкнул:
– Все понятно. У обочины шоссе паслось несколько коров. А по окрасу они вылитые сенбернары. Видно, Ней принял их за родственников.
– Родственников, по‑моему, приветствуют иначе. Даже собаки.
– Рассказывайте дальше про вашего брата, – попросил Артем.
– Хотите написать про него очерк? Не пропустят. Даже на фельетон не потянет. Про душевнобольных статей не публикуют. Если, конечно, они таковыми признаны официально.
«Эта Вера Соломоновна не так проста, какой кажется на первый взгляд», – отметил Артем.
– Так в чем все‑таки заключается его безумие? – спросил он.
– Трудно сказать определенно. Во‑первых, он слывет кем‑то вроде народного целителя. И как ни странно, среди профессиональных медиков. А уж окрестное население его чуть ли не за святого почитает. Лечит он людей и травами, и наложением рук, а частенько при помощи оперативной хирургии.
– Операции делает?
– Вывихи вправляет, грыжи…
– Ну и что же тут ненормального? Помогает людям… Не все ли равно, каким образом. Главное – результат.
– Ненормально то, что мог бы прилично зарабатывать, а он лечит бесплатно. Даже от подношений отказывается. Кроме того, непрерывно плетет всякую ахинею о потусторонних силах, об астральном мире, окружающем нас и непрерывно с нами взаимодействующем. И тому подобную мистическую чушь. Возможно, его знакомым подобные разговоры и нравятся, а лично мне нет. Откровенно говоря, у меня с Мариком из‑за его длинного языка довольно натянутые отношения. Он постоянно обвиняет меня в приземленности, в меркантильности. А что во мне меркантильного? Вы же видели, особого достатка я не нажила. Если разобраться, Марик богаче меня. Дачу имеет… Хотя на душевнобольного нельзя обижаться. – Вера Соломоновна поджала губы.
– А каков ваш род занятий? – поинтересовался Артем.
– Директор библиотеки. Не ахти какая должность. Какие уж тут богатства!
– Ну, если с умом… – протянул Артем.
– Смеетесь? Книгами, что ли, подержанными торговать?
Доехали до Сходни. Дальше меркантильная библиотекарша толково рассказала, куда ехать дальше, и, четко командуя, вывела Артема на проселок, ведущий к дачному кооперативу. Дорога сначала петляла мимо картофельных полей, потом через перелески вывела к воротам, над которыми имелась вывеска «Момент воли».
– Вы же говорили, кооператив называется «Memento mori»? – удивился Артем.
– Ту вывеску запретили как упадническую, – отозвалась Вера Соломоновна. – Как можно в местах общественного отдыха помышлять о смерти? Напрасно местные мудрецы доказывали: рядом Клязьма, поэтому, мол, при купании нужно соблюдать осторожность, о чем и напоминает безответственному народу название кооператива. Все равно запретили!
– «Момент воли» тоже не особенно прогрессивно. Ницшеанством попахивает, – насмешливо заметил Артем.
– Начальство, видимо, Ницше не читало, – резонно возразила библиотекарша. – «Момент воли» нужно понимать как реализацию общественных устремлений и воплощение в жизнь коллективной мечты.
– Ну, если так, тогда конечно. Куда дальше ехать?
– Сворачивайте направо. Стоп. Приехали. Вот перед вами порождение мелкобуржуазных инстинктов.
Машина уткнулась в небольшой утопающий в зелени домик. На звук работающего двигателя из зарослей показался невысокий длинноволосый седобородый мужчина в застиранном, напоминающем рабочую спецовку костюме и точно такой же широкополой соломенной шляпе, как у Веры Соломоновны. Только разноцветные ленточки на тулье сильно выцвели.
– Здравствуй, Марик! Рада видеть тебя в добром расположении духа.
Приветствие, по мнению Артема, дожидавшегося, пока его представят, выглядело несколько выспренним, если не фальшивым.
– И тебе того же, сестра, – отозвался бородач. – На такси катаешься… А где же твоя пресловутая бережливость?
– Это не такси. Человек специально приехал с тобой пообщаться и прихватил меня.
– Что за человек? – Седовласый бородач с интересом взглянул на Артема.
– Журналист, – сообщила Вера Соломоновна. – Решил о тебе написать.
– Этот молодой человек – такой же журналист, как я водопроводчик, – добродушно заметил бородач.
– А кто же он, Марик?
– Посланец дьявола, – совершенно спокойно отозвался бородач.
– Я же говорила… – шепотом произнесла библиотекарша, обернувшись к Артему.
– Чего шепчешься, старая курица! – грубовато, но без злобы одернул сестру седобородый. В этот миг из «Волги» вылез пес и немедленно привлек внимание хозяина.
– Какие сегодня у меня интересные гости! – изумился седобородый и отвесил почтительный поклон сенбернару.
– Ты бы нас в дом провел, – укоризненно сказала Вера Соломоновна.
– Проходи, сестра, а их непозволительно принимать в халупе, подобной моей.
«Точно чокнутый, – решил Артем. – Но, видать, не буйный. Хотя кто его знает. Вдруг бросится. Вон как смотрит. Во все глаза». Он покосился на собаку. Пес подошел к седобородому и потерся о его штанину.
– Великая честь для меня, – почтительно произнес хозяин. – Всегда знал о неразрывности, но ныне узрел воочию. Ты, сестра, пойди погуляй, а мы… э‑э… с това… э‑э… граждани… нет, не то! О! С сударем…
– Костриковым, – подсказал Артем.
– С сударем Костриковым побеседуем. Идите вон туда, на скамеечку. И вы пожалуйте, – обратился он к собаке.
Скамья стояла перед вкопанным в землю столом.
– Садитесь, милостивец, – предложил седобородый.
– Вас зовут Марк Соломонович Цесарский? – спросил Артем.
– Ну конечно, сударь! Вы ведь за картами пожаловали?
– Откуда вы знаете?! – изумился Артем.
– Да уж знаю. Давненько вас поджидаю. – Он хитро смотрел на Артема, а потом подмигнул ему.
Наш герой не знал, что и подумать. С одной стороны, этот самый Марк Соломонович производил впечатление явного психа, но с другой – откуда он мог знать о тайной цели визита? Артем ждал продолжения, и оно последовало.
– Вы на посланца не очень похожи, – сообщил результат своих наблюдений седобородый. – Я думал: появится муж бледный на вороном коне, а тут… – он запнулся. – Словом, как говорят картежники, «не в цвет». Но поскольку я знаю: ликам его несть числа, то нисколько не удивлен…
– Марик! – закричала из дома Вера Соломоновна. – Сколько у тебя несвежего белья скопилось! Просто‑таки грязью зарос.
– Так постирай! – заорал в ответ седобородый.
– Я лучше домой заберу, там и выстираю.
– Послушайте, посланец, – громким шепотом произнес Марк Соломонович, – зачем вы притащили сюда эту дуру? Она нам поговорить не даст. А потолковать нам есть о чем.
– Я не тащил… Она вызвалась меня проводить…
– Давайте вот как сделаем. Я скажу, что она страшно нам мешает, вы отвезете ее на станцию, посадите в электричку и вернетесь сюда. Тогда уж нам никто надоедать не будет.
– А если она не согласится?
– У нас дисциплина. Раз старший по званию сказал, значит, так надо… Вера! – позвал он сестру и, когда та появилась, заявил: – Пора отправляться.
– Как, вы уже побеседовали? Так скоро?! – изумилась та.
– Именно что не поговорили. Как же мы сосредоточимся с твоими постоянными криками. Так что, сестра, отправляйся‑ка домой.
– А молодой человек?
– Он отвезет тебя на станцию и вернется.
– Но это же некрасиво – выгонять родную сестру, которая тут и часа не пробыла.
– Может быть, и некрасиво для нормального человека, а для безумца вроде меня понятие «красиво – некрасиво» не существенно. Так что собирай манатки.
– Вот так всегда, – сказала Вера Соломоновна, когда машина двинулась в обратный путь. – Не могу ему перечить. У вас, возможно, создалось впечатление, будто между мной и братом кошка пробежала. Что ж, часто я его осуждаю несправедливо. Но у меня больше никого нет на этом свете.

Когда Артем, посадив в электричку Веру Соломоновну, вернулся в дачный кооператив со странным названием, уже начало темнеть. Сумасшедший хирург, видимо, поджидал его. Он стоял возле своего домика с керосиновым фонарем в руках, словно собирался освещать путь нашему герою.
– Уехала? – поинтересовался он без особого, впрочем, интереса. – Ну и бог с ней. Вздорная, между нами, женщина. Проходите за стол, я там маленькую перекуску организовал.
Только тут Артем ощутил голод. «Перекуска», как выразился седобородый Марк Соломонович, оказалась весьма кстати.
– Может быть, и для собаки моей у вас найдется кость? – спросил он.
– А что, они разве тоже питаются? – непонятно удивился седобородый.
– Вы имеете в виду собак? Не знаю, как остальные, но моя на аппетит не жалуется.
– Удивительно, никак не ожидал. Астральное существо, а вкушает земную пищу.
«Так, – понял Артем, – глюки пошли. Как же с таким можно беседовать? Небось будет молоть всякую чепуху. Придется потерпеть. Главное, выяснить, есть ли у него карты».
– Вы, посланец, садитесь за стол, а что касается вашего… э‑э… друга, то для него я сейчас что‑нибудь выпрошу у соседей. Меня, несмотря на мои грехи, окружают добрые люди. Кушайте, не стесняйтесь.
На столе стояли остывшая яичница‑глазунья, помидоры, залитые сметаной, и поллитровая банка с простоквашей.
«Неплохо, – отметил Артем, – приятная дачная трапеза». И он принялся уминать ниспосланную пищу за обе щеки. Вернулся Марк Соломонович. Он нес в руках большую кастрюлю.
– Щи вот пожертвовали добрые люди. Имеется в них преотличная кость. Сам‑то я мясного не употребляю, но если ваш друг не откажется…
Сенбернар проявил к щам явный интерес. Еще больше его привлекла суповая кость. Хозяин с умилением наблюдал, как собака чавкает, пожирая предложенное.
– Надо же! – не переставал удивляться он. – Впрочем, насколько я сумел заметить, у нее имеются органы выделения. И, скажите, она отправляет естественные потребности?
– Не без этого, – хладнокровно отозвался Артем.
– А вот Беме считал… Впрочем, какая разница, что думал этот сапожник. Мне достаточно собственного восприятия.
– Спасибо, – сказал Артем, допив простоквашу. – Вы спасли меня от голодной смерти.
– От смерти?! – несказанно удивился седобородый. – Почему вы вдруг вспомнили о смерти?
– Это идиоматический оборот, – пояснил Артем. – Я вовсе не имел в виду физический процесс умирания.
– Так, значит, вам нужны карты?
– Вроде того. Они у вас?
– Не совсем.
– То есть как?! – опешил Артем.
– Здесь их нет. Но я, естественно, знаю, где они находятся в настоящий момент.
– Ну слава богу. А то я думал, все придется начинать сначала.
– Вы воздали хвалу господу, – изумился Марк Соломонович. – Да кто же вы, сударь, на самом деле?
– А вы за кого меня принимаете, если не секрет? – в свою очередь, поинтересовался Артем.
– Ясно, за кого. За посланца Люцифера.
– Э‑э, куда хватили. Перед вами обычный советский человек. Но откуда вы узнали, что я явился именно за картами?
– Странный вопрос. Для того, кто владеет ими, будущее – открытая книга.
– Да что это за карты такие?
– Или вы меня мистифицируете, или я ничего не понимаю! Неужели вы не знаете их предназначения? Зачем смеетесь над старым человеком?
– Я, конечно, в курсе, что это особая гадательная колода. Называется, кажется… Ах да – Таро!
– Правильно, Таро. Но это не простое Таро, а, как бы выразиться поточнее… существующее в единственном экземпляре.
– Я понимаю, что редкое. Поэтому мой клиент за ним и охотится.
– А кто ваш клиент?! – вскричал Марк Соломонович.
– Да какая вам разница? Коллекционер…
– Он – человек!!!
– Кем же ему быть? Не лошадью же.
– Тогда все понятно.
– А именно?
– Этот ваш… клиент хочет вступить в контакт.
Артему надоел весь этот бред. Он поднялся из‑за стола:
– Благодарю за ужин и теплый прием, но мне, наверное, пора. Скажите, где находятся карты, и я откланяюсь.
– Погодите, куда вы спешите?
– Как куда? Поздно уже, а мне до Москвы еще нужно добраться.
– Тут заночуете. Я‑то вначале принял вас за посвященного. Но, видать, ошибся. Как мне кажется, вы просто не понимаете, во что замешались. И со мной примерно то же самое было. Эти карты, с одной стороны, мне всю жизнь изломали, но с другой, просветлили и наставили на путь истинный.
– Не могу поверить.
– Так знайте, – торжественно возгласил Марк Соломонович, – с помощью их можно вызвать дьявола!
– Ага‑ага. Так‑таки его самого? – Артем слышал, что, разговаривая с сумасшедшими, лучше им не перечить.
– Именно, молодой человек, именно! Хотите послушать, как проистекала моя жизнь после того, как я завладел этими картами?
– Может, как‑нибудь в другой раз?
– Оставаясь в неведении, вы рискуете своей душой, – наставительно заметил Марк Соломонович, подняв палец.
И Артем сдался. «И пускай себе рассказывает, – решил он. – Иначе от него не отвяжешься. Как видно, иного способа получить карты нет. Ладно, послушаем, а вдруг что‑нибудь путное узнаем».

Глава 10
ЕВРЕЙСКОЕ СЧАСТЬЕ

Стой! Здесь кто‑то есть. И происходит неладное что‑то. Давай возвращаться.
Эдогава Рампо «Дьявол» 

Марк Соломонович поставил на стол фонарь, с которым не расставался, присел на стоявшую тут же табуретку и начал свое повествование: 
– Нужно вам сказать, молодой человек, что я родился на благословенной Украине, в городе Александровске, рос совершенно обычным еврейским ребенком, ходил в хедер , учился играть на скрипице, а летом купался в Днепре.
Потом случилась революция…
«Если он начал с детства, – сонно подумал Артем, – то рассказов хватит на всю ночь. Скорее всего, я долго не выдержу и засну».
– Однако я не собираюсь утомлять вас печальными картинами своего отрочества. И после небольшого вступления перейду непосредственно к делу. Короче говоря, я окончил медицинский институт в городе Москве и стал хирургом. Вскоре началась война. Я служил в санитарном поезде, в разных госпиталях, пару раз был ранен. Самый конец войны застал меня в Праге. Наш госпиталь разместился в одной из городских больниц – приюте Святого Лазаря. Нормальная европейская клиника, условия и оборудование на высшем уровне. Впрочем, это не имеет к делу никакого отношения. Был там у меня один больной, фамилию, к сожалению, не помню. Молодой парень, старший лейтенант, ногу ему ампутировали. Надо же такому случиться, девятого мая ногу потерять! Очередью из пулемета «МГ» его зацепило, выше колена попало. Кость вдребезги… Ранение тяжелое, но, в общем‑то, не смертельное. Крови, конечно, много потерял, но доставили в госпиталь своевременно, и операция прошла удачно. Но вот беда, не идет на поправку мой пациент. Уже июнь на носу, а он даже не встает на костыли. Наблюдаю за ним украдкой и вижу: он все время что‑то рассматривает. Думаю, может, фотографии семейные или порнография. Когда в Польшу и Германию вошли, этого добра много понабирали. Однажды подошел к нему, эта вещица как раз на тумбочке лежала. Он спал или в бреду был… Я взял, признаться, без спроса. Шкатулка. Очень изящная. На крышке из черной эмали мелкими рубинами – не стекляшками, а именно драгоценными камнями, я в этом разбираюсь, у меня батюшка ювелиром был – выложена пятиконечная звезда. Открыл шкатулку, там карты…
– …И карты весьма необычные, – закончил за Марка Соломоновича Артем. – Слышали уже…
– Клиент рассказал?
– Я нашел этого человека, про которого вы рассказываете.
– Неужели?! И что он? Жив, здоров?
– С ним все в порядке. Обитает в маленьком волжском городке, учительствует…
– Не жалеет, что расстался с картами?
Артем пожал плечами:
– По‑моему, у него на этот счет неоднозначные чувства. Скорее он рад, что вовремя избавился от них.
– Именно что вовремя! – вскричал седобородый. – Только потом, много времени спустя я понял, какая опасность заключена в этих картах! Итак, вы уже знаете: он их мне подарил. Значит, вы идете по следу… Интересно. Весьма. Так вот. Я стал рассматривать колоду. Вначале даже не знал, что передо мной такое. Потом мне один чех растолковал. Это, говорит, специальные карты для гадания. Таро называются.
– И тут на вас озарения снизошли, – с ехидством подсказал Артем.
– Вначале нет, – не замечая насмешки, отозвался Марк Соломонович, – а потом действительно… Я их часами мог рассматривать. И настолько они были искусно выполнены, что я постоянно открывал в них новые детали. Иной раз мне казалось, что различные элементы рисунка появляются и исчезают. Потом‑то я убедился: так оно и есть на самом деле, но тогда разум не мог поверить в это. Поскольку дело было в Праге, раздобыл немецкую книжку, язык я знаю, по гаданию на Таро, потом более пространную, в которой была дана подробная история этих удивительных карт. Нужно заметить: ранее я оккультизмом совершенно не интересовался, считая «тайные знания» абсолютной чепухой. А тут вдруг увлекся. Сначала вроде в шутку стал гадать медсестрам. И, представляете, все один в один. Они только глазами хлопали. Нужно сказать, что гадание на картах Таро вещь только на первый взгляд простая. Вначале кажется: запомнишь значение каждой карты, и все в порядке. Потом понимаешь: важен не только непосредственный ее смысл, но и между какими картами она находится. То есть нужен комплексный подход. Чем больше гадаешь, тем сильнее развивается интуиция. Иной раз, еще не начиная гадать, взглянешь на человека и сразу же понимаешь, какие у него проблемы.
Картами, которые мне подарил раненый лейтенант, я их про себя называл магическими, я пользовался всего пару раз, потом тут же, в Праге, отыскал обычную колоду. И не столько потому, что мне магические было жалко, сколько опасаясь эффекта, который они производили. Помню, первый раз я чисто для смеха разложил их для одной сестрички, на которую имел виды. Рассказал про прошлое, про семью… А потом, неожиданно для себя, вдруг говорю: а знаешь, через три недели ты за чеха замуж выйдешь. И тут меня вроде кто за язык тянет. Но жизнь, говорю, у тебя с ним не получится. Себе судьбу искалечишь, а ему – тем более. Никакой информацией я не располагал, в картах в тот момент вообще не разбирался. Словно кто‑то извне вложил в мои уста это страшное предсказание и заставил его произнести. Она побелела вся… Вытаращила на меня глаза, слова сказать не может. Видя такую реакцию, я решил свести все к шутке. Что, спрашиваю, в точку попал? Она в слезы и убежала. Уже потом я узнал: девушка действительно познакомилась с молодым пражанином, стала с ним встречаться… Они расписались в военной комендатуре. Вскоре госпиталь наш возвращался в Союз. А тем временем вышел приказ Главнокомандующего запретить браки между советскими военнослужащими и гражданским населением тех стран, где находились наши войска. То есть брак становился недействительным. Чех уговорил ее, сестричку эту, бежать в американскую оккупационную зону. При переходе границы чеха подстрелили, а девушку, после трибунала, отправили в лагерь. Произошло это примерно месяца через три после злосчастного гадания. И вот тогда я подумал: а стоит ли человеку знать свое будущее? По зрелом размышлении, ни к чему хорошему это не приводит. Но одно дело намерения, а другое – реальность. Я так втянулся в эти гадания, что прямо‑таки не мог остановиться. В конце концов информация дошла до начальника госпиталя, он вызвал меня, крепко пропесочил…
– Ваша жизнь, конечно, представляет определенный интерес для истории, – ввернул Артем, – но нельзя ли как‑нибудь покороче?..
– А куда спешить, – отозвался Марк Соломонович, – ночь длинная.
Услышав такие слова, Артем захотел схватить стоявший на столе фонарь и треснуть им старого идиота по седой башке. Однако вместо этого он прикрыл глаза, и скоро бубнение седобородого перешло в невнятный гул, из которого до Артема доходили лишь отдельные фразы типа: «Тут я решил попробовать его оживить…» или «покойник шевельнулся…»
Наконец и гул куда‑то исчез, уступив место неясным, смутным видениям. Сон не сон, а какое‑то тупое оцепенение навалилось на Артема. Очнулся он лишь в тот миг, когда, окончательно отключившись, ударился головой о стол. Только тут он открыл глаза и мутным взором посмотрел на седобородого. Тот, казалось, был настолько увлечен собственным повествованием, что не обращал ни на что другое внимания. Глаза его были уставлены в одну точку, на керосиновую лампу, которая изрядно чадила.
Артем подкрутил фитиль и поднялся.
– После этого меня увезли в психиатрическую лечебницу, – сообщил седобородый.
– Там тебе самое место, – отозвался Артем. Он сонно посмотрел на Марка Соломоновича, потом взглянул на часы.
Далеко за полночь. Что же делать дальше? Возвращаться в Москву? Но так и не удалось выяснить, где находятся карты. К тому же невообразимая темень, и можно легко сбиться с дороги. Он вспомнил о недавнем происшествии на пустынном шоссе и поежился. Нет, наверное, лучше отправиться спать в машину.
Артем пошел к «Волге», попытался открыть переднюю дверцу. Ага, заперто. Ключи? Он стал шарить по карманам. Ключей не было. Странно. Не мог же он их обронить. А если все‑таки выпали, сейчас и не найдешь.
Артем подергал остальные дверцы машины. Бесполезно. Придется ночевать в доме у этого придурка. Возвращаться к столу страшно не хотелось, и он решил прогуляться. С чего вдруг пришла ему в голову столь нелепая мысль, он и сам не понял, но тем не менее отправился в путь.
Было довольно прохладно. С недалекой реки тянуло сладковатым запашком гниющей тины, который смешивался с печальным ароматом отцветающих трав. Тление, одновременно пленительное и отвратное, наполняло воздух. Но, странное дело, Артем с удовольствием вдыхал непривычный запах.
Где‑то совсем рядом тоскливо прокричала ночная птица. Артем зябко поежился, запахнул куртку и зашагал дальше. Вскоре он увидел большой костер, горящий поодаль от дороги. Подошел поближе. Возле костра пусто, потрескивают головешки, летят в черное небо снопы искр. Кто разжег огнище посреди ночи, кто подбрасывает в него дрова?.. Внезапно Артему показалось: на него кто‑то пристально смотрит из тьмы. Он оглянулся – никого. Но взгляд следил за ним – неотступный, тяжелый, немигающий… Артему стало страшно.
– Эй, паренек, куда путь держишь? – донеслось из мрака. Голос был какой‑то неопределенный: не мужской, не женский, а скорее детский. Пронзительно‑писклявый…
– Кто тут?! – воскликнул Артем.
В ответ раздался не то нечеловеческий хохот, не то уханье филина. Потом послышался тяжелый вздох, от которого у Артема волосы встали дыбом. Казалось, содрогнулась вся природа. Костер вместе с дровами, угольями, золой, оставляя за собой огненный след, словно стартующая ракета, высоко поднялся в небо, осветив кусок дороги, бурьян у ее обочин, верхнюю, зубчатую кромку лесозащитной полосы… Потом костер мягко опустился на свое место.
И в этот миг Артем почувствовал, что мрак становится плотнее, гуще, делается осязаемым, обволакивает, словно вата. Ощущение было такое, будто его начало медленно затягивать в сонные безжизненные глубины. Теперь Артем явственно ощущал чье‑то незримое присутствие. И не одного какого‑нибудь существа… Вокруг костра происходило некое непрерывное, недоступное глазу движение. Артему чудилось: вот рядом возник некто, он поднимал глаза – видение исчезало. Тысячи глаз смотрели на него из мрака, тысячи призрачных лиц кружились в нечеловеческом хороводе, повторяя на все лады: «Ты наш… ты наш…»
Языки пламени костра вдруг угасли, осталось лишь малиновое рдение угольев, чистое и необычайно яркое. Внезапно, к ужасу Артема, в кострище началось неясное шевеление. Маленький смерчик закрутился в его центре. Воронка смерчика все более раскручивалась, ширилась, словно распускался бутон огненного цветка, и наконец из самой его сердцевины выскочил громадный черный пес. Он был похож на пуделя, только значительно крупнее. Глаза собаки горели сильнее, чем угли в костре, шерсть стояла дыбом.
– Ага, паренек, – произнес пес детским голоском, – ты попался. Лезешь неведомо зачем, неведомо куда. И вот результат. Теперь ты мой. Ничего нового: жадность, глупость…
Фраза осталась неоконченной, поскольку у ног Артема возник другой пес, на этот раз знакомый ему сенбернар. Он громко и грозно зарычал.
– Так‑так, – пропищал пудель, – желаешь заступиться за еще одну заблудшую душу? Ну, давай сразимся…
Собаки яростно, с рычанием и визгом, вцепились друг в друга. Ненароком, а может, и специально одна из них сбила с ног Артема, и тот упал на землю. При этом его левая рука угодила в угли костра, наш герой вскрикнул от боли… и проснулся.
Он по‑прежнему находился за дощатым столом, а напротив него, оперши голову на ладони, сидел седобородый и продолжал что‑то бормотать. Керосиновая лампа едва теплилась. Крошечный язычок пламени трепетал за стеклом.
Неожиданно тьму прорезала ярчайшая вспышка молнии, а следом ударил громовой раскат. Ничего не понимающий Артем вскочил и стал дико озираться по сторонам. Ни дороги, ни костра не наблюдалось, тем более не видно дерущихся псов.
– А где моя собака?! – закричал он.
– В машине, наверное, спит, – отозвался Марк Соломонович.
– Машина закрыта! – Он сунул руку в карман: ключи были на месте. – Так я, выходит, спал. Но сон такой реальный. Слушайте, и рука!.. – Он помахал кистью в воздухе.
– А что рука?
– Да болит же! Во сне я в костер упал… Обжег ее…
– В крапиву, наверное, угодили…
Артем поднес ладонь к стеклу лампы. Наружная сторона ладони была усеяна мелкими волдырями.
Вновь сверкнула молния.
– Похоже, гроза начинается, – заметил седобородый. – Может, в дом пойдем?
– Ничего не пойму, – не слушая хозяина, недоуменно вопрошал Артем в пространство. – Что здесь вообще происходит?
– Да ничего особенного. Я вам рассказывал, вы слушали… Потом, видимо, задремали… Вот и ваша собачка подоспела…
Появился сенбернар, он тяжело дышал, и даже почти в полном мраке можно было различить: шерсть животного стоит дыбом.
– Бегал, наверное, – прокомментировал седобородый.
– Вы же говорили: спал?
– Не могу ничего знать о передвижениях вашей собаки, милейший. Я тут сижу, не вставая, уже часа два, повествуя о своей жизни, полной радостей и горестей.
– А я?
– Что вы?
– Я тут все время находился?
– Да где же вам еще быть? Напротив сидели и мне внимательнейшим образом внимали.
«То ли он надо мной издевается, то ли действительно ничего не видел и не слышал», – подумал Артем.
– Странно, – заметил Марк Соломонович, – молнии сверкают, а дождя все нет.
– Тут у вас много непонятного творится, – отозвался Артем. – Скорей бы уж утро.
– Так давайте я закончу свой рассказ. Он как раз подошел к самому интересному для вас месту – непосредственной истории этих карт, за которыми вы охотитесь.
– А где все‑таки они находятся?
– Дойдем со временем и до этого.
В голове у Артема царил полный сумбур. Теперь ему было все равно, что слушать, лишь бы дождаться рассвета. Он не сомневался, что здесь происходит нечто необъяснимое. «Кто, в конце концов, этот тип? Действительно псих или ловкий мистификатор? Возможно, он просто меня гипнотизирует. Но для чего ему это нужно? Ладно, послушаем про карты. Может, в конце концов выясним, что это за штука такая».
– Вот скажите: вы верите в дьявола?
«Опять двадцать пять! – со злостью подумал Артем. – Самое лучшее: сесть в машину и уехать в Москву. Но, видно, придется терпеть».
– Не знаю, – отозвался он, – я вообще не склонен к мистике. Бог… дьявол… возможно, что‑то такое и существует, но где‑то вдали от меня.
– Так вы и в господа не верите?! А как же тогда?! Ничего не понимаю… Ну да ладно. Представьте две эти противоположные по вектору силы, ведущие между собой непрерывную борьбу за человеческие души. И тут я подхожу к сути вопроса: к договору с дьяволом. Казалось бы, зачем нечистому духу вести со смертными какие‑то переговоры, заключать сделки? Разве не хватает ему того несчетного количества грешников, которые и так попадают в его сети безо всяких там церемоний? Вот как отвечает на этот вопрос демонолог Жан Боден:«Поскольку Люцифер в своей гордыне посчитал себя равным богу, то, доказывая сие, он утверждает, что человек сам делает выбор, становясь на путь служения ему, а отнюдь не грешит от неведения. Ведь кто такая ведьма? Это та, которая, зная закон божий, пытается действовать по соглашению с дьяволом». Именно личность, делающая сознательный выбор, и является приоритетом для сатаны. Неважно, что движет этой личностью: алчность, похоть, тщеславие… Главное, свобода воли.
– То есть вы хотите сказать: между небом и адом идет своего рода матч, кто кому больше забьет голов?
– Голов?.. Именно, голов! Неплохо сказано, хотя и звучит несколько богохульно. Князь зари в своей гордыне постоянно пытается предъявить господу счет собственных побед. Но при этом само вступление в контакт с Люцифером обставлено с присущей их сатанинскому величеству изощренностью и фантазией. Это можно понять, поскольку с любым встречным‑поперечным нечистому духу общаться не с руки. Поэтому он придумал хитроумную систему, с помощью которой желающий, при наличии острого ума и определенных знаний, может вступить с ним в контакт. Своего рода экзамен. Способы связаться – заклинания, волшебные предметы – различны, но ими нужно уметь пользоваться. Для толпы существует шабаш, для индивидуального клиента – магический круг.
– А вот, например, Фауст? – спросил Артем, демонстрируя определенное знание предмета. – Он тоже?..
– Что «тоже»?
– Ну, это… Продал душу дьяволу.
– Молодой человек, не морочьте мне голову оперными персонажами! Фауста он вспомнил! Я продолжаю. Само понятие возможности продажи души пришло в Европу из византийских источников примерно в девятом веке. Во времена Крестовых походов оно широко проникло в умы западных христиан. Стало обрастать всякими фантастическими, а чаще просто смехотворными подробностями, типа скрепления договора кровью и прочее. Разработали целую науку о подписании договора с дьяволом. Так, существовал частный договор (Professio Tacita) и публичный договор (Professio Expressa). Частный якобы заключается не напрямую с сатаной, а через ведьму, а публичный либо непосредственно на шабаше, либо, без свидетелей, через подписание соглашения.
Но я отвлекся на несущественные детали. Вернемся к картам. Когда они попали в мои руки, я, повторяюсь, ничего не знал не только об этой колоде, но и вообще о Таро как таковом. Первые две книжки, купленные в Праге, познакомили меня, так сказать, с азами. Я уяснил, что существует не только множество вариантов рисунков карт, но даже некоторые колоды разнятся между собой. Так, существует Марсельское Таро, в котором иное количество карт, чем в классической колоде. Есть и Египетское Таро…
Но меня в первую очередь интересовали карты, попавшие ко мне. Было ясно: изготовлены они в единственном экземпляре, но когда, кем и даже из какого материала, оставалось загадкой. Свои исследования я начал с определения материала. По фактуре он напоминал чрезвычайно плотную бумагу, но, приглядевшись, я понял, что это, видимо, кожа. Значит, пергамент? Но из пергамента карты не делали, он слишком мягок. У меня имелся знакомый, работавший в криминалистической лаборатории МУРа. Обратился к нему за помощью. Ответ ошеломил меня. Эксперт сообщил, что карты действительно изготовлены из кожи, скорее всего – человеческой. Причем использована кожа разных людей. Что касается пропитки, придавшей материалу твердость, то она тоже органического происхождения, но какого конкретно, установить не удалось.
«Зловещая вещица, – заметил приятель, – попахивает черной магией. Избавился бы ты от нее». Но я не послушался мудрого совета и продолжал изыскания. Естественно, отправился в «Ленинку», в отдел редких книг. К сожалению, я точно не знал, какие книги мне нужны. Поэтому со мной даже говорить не стали. Потом один человек посоветовал мне обратиться в отдел древних книг и рукописей Ленинградского университета. Делать нечего, охота пуще неволи. Поехал в Питер, в университет… Здесь мне повезло больше. Собственно, найти и тут ничего не удалось, однако посоветовали обратиться к некоему Смольскому. Вам не знакомо это имя?
– Смольский, Смольский?.. – Артем наморщил лоб. – Как же, припоминаю. Выдающаяся личность. Знаток старых книг. Как говорили, единственный в своем роде. Наверное, поэтому его однажды и убили.
– Да, именно он. Сотрудница библиотеки, седенькая такая старушка, мне его примерно так и охарактеризовала. Сходите, говорит, к Смольскому. Эрудит первостатейный. Наверняка поможет. К тому же он – полиглот. Только учтите: Смольский оказывает услуги за деньги. Отправился я к этому полиглоту, как сейчас помню, жил он на Третьей линии Васильевского острова, в коммунальной квартире. Комната забита книгами. Кроме них только стол да продавленный диван. Встретил меня без особого интереса. Со снисходительной усмешкой, так сказать:
– Таро?.. Да, знаю. Существует обширная литература… К сожалению, на русском языке книг почти нет. Еще до революции издано несколько работ, в основном переводных. Ну и в трудах мистиков, скажем, Папюса, встречаются упоминания…
– Это все мне известно, – отвечаю. – Интересуюсь не теорией и практикой гадания, а историей конкретной колоды.
Он пожимает плечами:
– Обратитесь в Исторический музей или в Эрмитаж.
– А хотите, – говорю, – покажу вам колоду.
– Ну, если не трудно, – опять без особого интереса.
Достаю шкатулку, вручаю… И вот я вижу, как меняется выражение его лица. Оно проходит все стадии от недоверия до благоговения…
– Откуда у вас это? – спрашивает. – Впрочем, какая разница. Вы, наверное, даже не знаете ее предназначения?
– Именно за этим я к вам и пришел.
– И вы ждете от меня подсказки?
– Вроде того.
– Моя помощь обычно компенсируется вознаграждением.
– Меня предупредили. В какую сумму вы оцениваете свой труд?
– В зависимости от того, какую информацию вы желаете получить.
– Полную.
– Вы, как я понимаю, не из Питера?
– Приехал из Москвы.
– Можете оставить мне карты на некоторое время?
– К сожалению…
– Понимаю… И я на вашем месте поступил бы точно так же. Сколь долго вы можете пробыть в Питере?
– Неделю. Может быть, дней десять.
– Отлично. Ровно через неделю я жду вас у себя.
Являюсь в назначенный срок, прохожу в его берлогу… Вот, говорит, специально для вас после интенсивных поисков… и протягивает мне весьма потертый, потрепанный и даже почему‑то обгоревший с одного края том в кожаном переплете. Сей анонимный труд, продолжает, издан в Париже в 1635 году, то есть во времена кардинала Ришелье. И называется он «Демонический лексикон». Вы по‑французски не читаете? Тогда я сам переведу некоторые страницы:
«А еще существуют особые карты, изготовленные и нарисованные, как говорят, самим Люцифером. Эти карты сделаны из кожи величайших грешников, каких только знал свет… Все они состояли в услужении у врага рода человеческого. Масть мечей сработана из кожи Жиля де Ре. Масть кубков – из кожи Гильома Эделина, приора Сен‑Жермен‑ан‑Лэ, масть монет – из кожи купца Робера Олив и масть жезлов – из кожи оборотня Жиля Гарнье…» 
Как видите, продолжил Смольский, здесь прослеживается определенная логика. Вам, наверное, известно: четыре масти Младших арканов Таро олицетворяют четыре сословия средневекового общества – дворянство, духовенство, купечество и крестьянство. То есть те господа, чья кожа использовалась для изготовления колоды, являлись, если следовать марксистско‑ленинской классификации, ярчайшими, хотя и худшими представителями своего класса. Идем дальше: «Для прочности карты пропитаны особым составом, в который входят: слюна дьявола, зола, оставшаяся после сожжения вышеуказанных персон, жир, вытопленный из некрещеных младенцев…«Ну как, впечатляет? 
– Чепуха какая‑то, – отозвался я. 
Смольский хмыкнул: 
– Возможно, и чепуха, а возможно… Если вы столь скептически настроены, то зачем ударились в эту ересь? 
– Хотелось бы разобраться, что к чему. 
– Ах да… Неизбывное людское любопытство. Что ж… Предупреждаю: ваш скепсис может принести вам большие неприятности. Советую избавиться от карт. 
– Ну, хорошо, – не обращая внимания на предостережения Смольского, поинтересовался я, – а кроме технологии приготовления, в этой книге имеются какие‑нибудь практические советы, как картами пользоваться? 
– Четких указаний на сей счет нет. Однако в книге утверждается, что некоторые владельцы карт использовали их именно для контактов с Люцифером. Первым же владельцем стал Агриппа Неттесгеймский , знаменитый средневековый маг. Он якобы получил карты в дар от самого изготовителя. В книге приводится список последующих владельцев карт, среди которых, например, известный английский волшебник Джон Ди.
– А эта книга продается? – поинтересовался я.
– У меня все продается, только зачем она вам? Языка вы все равно не знаете.
– И все‑таки?
Он назвал совершенно астрономическую цифру. Таких денег у меня, естественно, не имелось.
– Можем поменяться, – предложил Смольский. – Вы мне карты, я вам книгу.
– Но одно без другого не имеет смысла, – резонно возразил я.
Смольский развел руками.
– Но зачем они вам? – не удержался от вопроса я.
– А вам зачем?
– Значит, тоже не прочь поэкспериментировать с ними?
– Возможно, – сухо отозвался Смольский. – Ну что ж, я удовлетворил ваше любопытство… – Он непонятно усмехнулся. – А если я предложу вам их продать?
– Интересно, за какую сумму?
– Ну, например, за двадцать тысяч рублей. – Разговор наш происходил в середине пятидесятых годов, и для той поры это были огромные деньги. Однако продажа карт не входила в мои планы. Я отрицательно покачал головой. – Могу увеличить цену. – Я отказался. – Ну, как знаете. Не пришлось бы жалеть. Ну, и за консультацию с вас причитается… Я, знаете ли, проделал определенную работу, бегал по городу, искал…
Я, естественно, не возражал. На этом мы расстались.
Разумеется, особой ясности в мои представления о назначении карт общение со Смольским не внесло. Все эти рассказы о разных там агриппах и прочая мутотень мне порядком надоели. От карт этих проистекали только головная боль да бессмысленные расходы. Нужно было согласиться на продажу. Ведь за них я мог выручить целое состояние. Однако карты не отпускали от себя. Вернулся я в Москву, и не было дня, чтобы не разложил их, не вглядывался в таинственное сияние, излучаемое ими, не насыщался их образами. Тут и вовсе все наперекосяк пошло. Жене надоело мое созерцательное состояние, она закатила один скандал, затем другой… А раз пришел я со службы, а дома пусто, лишь на столе лежит записка: «Прощай, великий мечтатель». Однако это меня не особенно расстроило. Ушла, ну и шут с ней…
– Скажите, Марк Соломонович, а где сейчас карты? – спросил Артем, которому надоел и рассказчик, и сам рассказ.
– Подождите, дослушайте до конца.
– Боюсь, что это невозможно. История вашей жизни, конечно, поучительна, возможно, ее можно переложить на музыку и создать оперу, что‑нибудь вроде «Пиковой дамы», но я не композитор. Где эти дьявольские карты?!
– Однажды я отдал их в церковь, знакомому священнику, решил таким способом избавиться, а церковь возьми да и сгори.
– И карты сгорели?! – в ужасе воскликнул Артем.
– В том‑то и дело, что нет. Все на распыл пошло, а карты целехоньки… Это‑то и странно.
– Очень интересно! И что с ними потом стало?
– У меня их украли.
– То есть как?!
– Да очень просто. Залезли в квартиру, все переворошили, ничего не взяли, кроме карт. Да, по правде, и брать‑то было нечего.
– И давно это случилось?
– Да уж лет десять как… а то и больше. И вы знаете, я даже рад. Сначала сильно горевал. Даже утопиться хотел, думал: все, жизнь кончилась. А потом отошел понемногу. Понял, от какой напасти избавился. К господу лицом обратился. Он и наставил. Вера, знаете ли, она понемногу выправляет. И вам советую от этого дела отойти. Душу свою погубите.
– Теперь уж, конечно, отойду, – досадливо произнес Артем. – А вы не врете?!
– Насчет чего?
– Ну, что карты стащили у вас.
– Да зачем мне врать, батюшка. Я почему‑то думаю, что карты у меня украли с подачи этого Смольского. Слишком жадными глазами он на них смотрел. Тем более что мой адрес и номер телефона у него имелся. Сам же Смольский перед расставанием попросил оставить координаты. Мол, на случай, если появится дополнительная информация. Я, между прочим, сразу же на него подумал. Сгоряча хотел тут же ехать в Питер. Потом поразмыслил… Никаких доказательств у меня нет. Что я ему скажу? Отдай карты?! А прошел срок, понял, повезло мне, что карты украли. Очень даже вовремя.
– Не понимаю? – вскинулся Артем.
– Да чего уж тут непонятного… Все я вам, как на блюдечке, преподнес…
– Вы пытаетесь уверить меня, что владельца карт ждет прямая дорога в ад? – со смешком спросил Артем.
– Вне всякого сомнения. Я даже открою больше. Совсем скоро эти карты попадут к вам в руки, и вот тогда вам предстоит сделать выбор.
– Как же это попадут? – изумился Артем. – Ведь вы говорите, их украли.
– Каким уж образом вы ими завладеете, я не ведаю. Но знаю точно: вы их добудете. Нужно сказать, что, после того как карты побывали у меня, я обрел… как бы это сказать поточнее… э… дар. Так, я знал о вашем приходе, даже представлял вас визуально…
«И этот туда же, – меланхолично подумал Артем, вспомнив Плутаев и Соболева. – Сейчас предсказывать начнет. Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?..»
– Допустим, вы можете предсказывать будущее, тогда скажите: почему вы не предотвратили кражу карт?
– В отношении себя не получается.
– Весьма прискорбно. А вот ответьте, кто мой клиент?.. Ну, тот, который заказал достать эти карты? И для чего они ему?
– Скоро узнаете, – загадочно ответил отшельник.

Глава 11
ПОЧЕМ НЫНЧЕ ДУШИ?

Ох, не поминай его. Бог с ним, – воскликнула она, вся побледнев. – Еще третьего дня всю ночь мне снился, окаянный.
Николай Гоголь «Мертвые души»

Машина летела по пустынному утреннему шоссе в сторону Москвы. Утро было солнечное, совсем летнее. Только желтеющая листва придорожных рощ да поблескивающие в воздухе нити паутины свидетельствовали: лето уже кончилось.
На Артема нахлынуло странное чувство. Казалось бы, он должен горевать. Добыть карты не удалось, и придется вернуть клиенту деньги, конечно, за вычетом накладных расходов. Однако по непонятной причине ни малейшего сожаления Артем не испытывал. Напротив, некое облегчение снизошло на его измотанную поисками душу. Именно на душу! Физически он не устал, а вот некий внутренний раздрай постепенно захватывал сознание. Видимо, беседы с прежними владельцами карт не прошли впустую. Здоровый скептицизм нашего героя мало‑помалу стал уступать место сомнениям и опасениям. Конечно, он до сих пор считал все эти россказни о некой волшебной силе, исходящей от карт, совершеннейшей ерундой. По правде говоря, они даже напоминали бред сумасшедшего. Однако нельзя не заметить схожести в повествованиях Соболева и Цесарского. И если Марк Соломонович, несомненно, был психически нездоровым человеком, то про Соболева подобное сказать нельзя. Почему же они в один голос говорят о темной энергии, исходящей от карт, о появившихся вдруг провидческих способностях?.. А зловещие подробности, сообщенные ему Цесарским?.. Эти рассказы о средневековых колдунах, из кожи которых якобы сработаны карты. Чушь, конечно, но поневоле жути нагоняет. Нет, наверное, все же лучше, что он так их и не нашел. А слова Марка Соломоновича, что Артем скоро заполучит карты в свои руки, несомненный бред. Откуда, спрашивается? Хотя… А интересно все‑таки… Вот если бы действительно представилась возможность заключить договор с дьяволом, пошел бы он на это? Артем усмехнулся. Смотря какую плату пообещали бы…
Ну, какую, например, ты бы хотел? – спросил внутренний голос.
Артем задумался.
А действительно, что бы он попросил? Богатство! Много денег, очень много… И не здесь, в СССР, а на Западе. В Штатах или во Франции… Артем представил роскошную виллу на берегу моря… мраморные лестницы, спускающиеся к самой воде, пальмы, цветущие розовые кусты, античные статуи…
А что еще? – не отставал голос.
Женщины! Изобилие женщин! На любой вкус. Блондинки, брюнетки, китаянки, негритянки… Гарем, одним словом! И не какие‑нибудь бабы, а изысканные дамы, манекенщицы и кинозвезды, вроде Софи Лорен или этой… как ее? Лоллобриджиды. Знойная женщина – мечта поэта, вспомнил он определение из популярного романа. А вот еще губастенькая француженка… Брижит Бардо. Можно пару‑тройку русских звезд: Жанну Прохоренко, например, и эту блондиночку, забыл фамилию, из фильма «Когда деревья были большими».
Ну и идиот же ты, прокомментировал похотливые настроения внутренний голос. Бабы! Ну, будет у тебя пятьдесят баб или, допустим, сто. Что ты с ними со всеми делать будешь?!
Н‑да, согласился Артем, пятьдесят действительно многовато, да и двадцать – перебор. Вполне можно ограничиться десятком.
Зачем тебе десяток? Лучше одна. Найди хорошую жену, живи с ней и радуйся. Наплоди детишек…
Так для этого и душу продавать нет смысла, возразил Артем. Женился и резвись в комнатухе. По углам мальцы сопливые ползают, рядом простоволосая супружница в засаленном халате шастает, зверем смотрит… Нет, с сексуальным аспектом придется малость повременить. Значит, что?! Огромный капитал!
И опять встрял проклятый внутренний голос:
Допустим, будет у тебя много денег, а ты возьми и крякни. Сердечный приступ или там самосвал налетит… Что тогда? Мраморный обелиск? Глупо.
Резонно. Здоровье, конечно, важней. А нельзя ли одновременно и то и другое?
И третье, и четвертое, и пятое… Э, нет, скажут тебе. За какую‑то поганенькую душонку все радости жизни?! Так не пойдет. «…Выбирай себе, дружок, один какой‑нибудь кружок». Ты представь: весы, на одной чаше ты, на другой… Вот то‑то же! Что на другой чаше? И еще прикинь. Тебе же рассказывал умный человек: с какой стати дьяволу нужна какая‑то мелкая душонка? Что ему в ней? А если и соберется прикупить и твою, так сказать, для ассортимента, то плата будет очень небольшая. Что, собственно, ты из себя представляешь? Тля! Другого слова и не сыщешь.
Почему же я тля? – обиделся на внутренний голос Артем.
А кто же ты?! Чем, так сказать, известен? Тебе тридцать лет, а чего достиг? Торгуешь? Ну и что в этом значимого? Мелкий спекулянтишка! Не сегодня‑завтра возьмут на цугундер. А не возьмут, так просто будут иметь во все дырки, да и сейчас уже имеют. Вон этот наниматель, так называемый клиент прямо намекнул: откажетесь работать – у вас возникнуть неприятности. И возникнут, можно не сомневаться. Словом, твоя душа особого интереса не представляет. Если только черт ее вместо носового платка использовать не собирается.
И все же, возразил Артем, как знать: чья не представляет, а чья представляет? А вдруг карты все же попадут в мои руки? С их помощью я сумею вызвать черта. Интересно, что другие просят в подобных случаях? Фауст?.. Тот вроде все повторял: «Остановись мгновенье, ты прекрасно…». А мне какое мгновение останавливать? Ерунда какая‑то в голову лезет. С Дашкой кувыркания? Чушь! Если что‑нибудь и имеет смысл просить, то только бессмертие. Но как можно требовать бессмертия? Ведь только со смертью физического тела душа попадает в лапы дьявола.
Размышляя таким образом о ценности собственной души и о возможности договора с Люцифером, Артем не заметил, как въехал в стольный град. Спавший на заднем сиденье сенбернар вскочил и стал таращиться в окно.
– Жрать, наверное, хочешь? Сейчас приедем домой, и сразу же за еду. А вот скажи, пес, у собак есть душа?
Сенбернар громко фыркнул.
– А может, и собачий рай имеется? Я даже могу его себе представить. Зеленые лужайки, на которых стоят невысокие деревья, увешанные мозговыми косточками. Наверное, все без исключения собаки в свой рай попадают, поскольку грешить они не умеют, а если и укусят кого, так только по человеческой дурости.

По дороге Артем вспомнил, что дома – шаром покати, заехал на рынок, купил продуктов и уже тогда двинулся домой. К его удивлению, в квартире оказалась мать. В комнатах царил абсолютный порядок, от недавнего разгрома не осталось и следа. Увидев вошедшего вместе с Артемом сенбернара, мать вначале тихо ойкнула, потом изумленно взглянула на сына.
– Ничего себе животина, – с благоговением произнесла она. – Где ж ты его взял?
– Какая разница. Главное, мы подружились. Правда, Ней?
Пес громко засопел.
– А и правильно, – сказала мать. – Будет кому дом охранять. Теперь двери можно не запирать. Такую зверюгу как увидишь, сразу язык отнимется. Только, наверное, кормить его замучаешься.
– Это уж мои проблемы, мама, – ответил Артем.
– Кто же у нас напакостил? – спросила мать.
– Да я откуда знаю.
– И, главное, ничего не украли. Вот мерзавцы!
– Мерзавцы, потому что вещей не взяли? – ехидно поинтересовался Артем.
– Типун тебе на язык!
– Никто не звонил?
– Звонили. Этот твой Колычев, вчера еще… Два раза звонил. И сегодня утром какой‑то… видать, строгий. Голос такой солидный. Поинтересовался: где ты? А я вчерась в обед еще приехала. Все думала: ну как ты тут… а вдруг еще чего случилось…
– Спокойно, мать! Все под контролем! – веско произнес Артем.
– Под контролем? Как же!.. Знаем мы твой контроль. Сегодня в квартиру залезли, а завтра по башке тюкнут… Бросил бы ты, Тема, свое занятие. Спекуляции эти… Ведь имеешь образование, жилье, даже машина есть. Ну и хватит. Всего не купишь. Ты еще молодой, женись… Внучат страсть как увидать охота.
– Кончай, мать, канючить. Брось… Женись… Ты вроде не понимаешь… На какие шиши существовать, если делом перестать заниматься? В таксисты, что ли, податься?
– Зачем в таксисты? У тебя есть профессия – архитектор.
– А сколько эти архитекторы получают, ты знаешь? Пару сотен в лучшем случае. И целый день у кульмана стоят. И я так должен, что ли? Нет уж, уволь. Конечно, по‑всякому может обернуться, но чему быть, того не миновать.
– Как знаешь, – отозвалась мать и поджала губы.
– А и знать тут нечего. Хочешь жить, умей вертеться.
– Ну, вертись, вертись… Петушок все крутился, да в суп попал.
– Какой еще петушок?
– Поговорка такая.
– Ты мне эти народные афоризмы кончай. Накличешь еще… Потом передачи носить придется.
– Передачи‑то еще ладно. Как бы чего хуже не вышло.
– Все, мать, закончили! Давай корми.
Перекусив, Артем улегся на тахту и предался размышлениям. Что делать дальше? Звонить клиенту и сообщать, что след карт потерян? Какие последствия вызовет этот звонок? Потребуют вернуть деньги? Да это как раз не самое главное. Хуже, если напомнят о недоданной византийской эмали. Вот ее отдавать жаль. Где, кстати, она?
Артем поднялся с тахты, нашел в прихожей свою торбу, покопался в ее бездонных недрах, наконец извлек то, что искал, развернул уже успевшую замызгаться белую тряпицу, в которую была завернута икона.
Луч солнца, упавший на лик Иоанна, заставил эмаль вспыхнуть. Красные вкрапления загорелись каплями крови, синим пламенем сверкнул кружок нимба вокруг головы Крестителя. Комната словно осветилась изнутри. Заплясали по стенам разноцветные веселые зайчики.
Собака, лежавшая на полу, поднялась и подошла к Артему. Она встала перед ним, заглянула в глаза, потом лизнула руку, которая держала икону.
– Нравится? – спросил Артем. Собака вновь лизнула его своим большим шершавым языком.
В комнату вошла мать.
– Что это тут за сияние? – с любопытством спросила она. Увидела икону, взяла из рук сына, благоговейно перекрестилась: – Вот, Артемка, я всегда удивляюсь, когда к таким охламонам, как ты, попадают святые вещи.
– Откуда ты знаешь, что она святая? – вскинулся наш герой.
– Да разве не видно? Вещь древняя, и цены ей нет.
– Ты, мать, прямо искусствовед, – захохотал Артем. – Цены ей нет… Да все имеет цену! В том числе и эта цацка. Как говорили классики: товар – деньги – товар.
– Для тебя, может, и цацка, а для понимающих людей – лик божественный. Вот ты все: деньги, деньги… А что в деньгах‑то в этих? Суета да нервотрепка. Не доведет корысть до добра…
– Это точно, – сонно пробормотал Артем. – Я, мам, подремлю малость. Всю ночь глаз не смыкал…

Глава 12
ЗАВЕЩАНИЕ ПОВЕШЕННОГО

Вы обещаете много чудес, господин суперинтендант.
Александр Дюма «Виконт де Бражелон»

Проснулся Артем от неистового птичьего щебета. На балконе резвились воробьи, расклевывая привезенные с дачи яблоки.
Артем потянулся и взглянул на часы. Уже пять! Неплохого дал храпака.
– Мама! – крикнул он. – Звонили мне?
Тишина. Видать, нет дома. На столе лежал лист бумаги. «Уехала на дачу», – прочел Артем. Он подошел к телефону. Поднял трубку. Тишина, даже гудка не слышно. Ага, мать вытащила вилку из розетки. Чтобы, значит, не беспокоили.
Артем хотел иронически хмыкнуть, но неожиданно на него накатила волна умиления. Мама! Только она бескорыстно относится к нему. Только она… да, может быть, еще Колычев. Простая, необразованная женщина, а в жизни понимает – будь здоров. Временами ее нотации и предупреждения начинают надоедать, вот хотя бы как сегодня, но они идут от сердца, от любви к сыну. А он, Артем, случается, покрикивает на нее, а иной раз просто грубит, чуть ли не дурой обзывает. Нехорошо это. Он вспомнил про эмаль, держа которую в руке так и заснул. Она лежала в изголовье на куске красного плюша или бархата. Видно, мать, увидев, что тряпка, в которую икона была завернута, стала совсем грязной, пожертвовала из своих запасов обрезок дорогой ткани.
Артем завернул эмаль, сунул в суму…
Так, что делать дальше? Клиенту звонить поздновато, да так и не решено, как вести себя с ним. Наверное, стоит съездить к Колычеву. Посоветоваться, а заодно и проведать старика. Ведь Артем не видел его уже дней пять. Хотя, конечно, старец находится под присмотром этой домоправительницы… как там ее зовут?.. Людмила Васильевна, кажется…
Артем пошел в ванную, плеснул в лицо воды, потом сварил кофе, изготовил бутерброд, не забыв дать большой кусище докторской колбасы и собаке.
– Ну что, четвероногий друг, – спросил он, – поедешь со мной или останешься дом сторожить?
Откровенно говоря, Артему хотелось взять собаку с собой, похвастаться… Сенбернар, похоже, был не прочь прокатиться. Они наперегонки сбежали по лестничному маршу к стоявшей во дворе машине.
– Познакомлю тебя с хорошим человеком, – сообщил собаке Артем, усаживаясь в «Волгу». – В какой‑то мере вы с ним похожи, оба аристократы.
Собака, казалось, понимала, о чем идет речь. Она неторопливо помахивала хвостом, всем своим видом демонстрируя снисходительное дружелюбие.
К дому в Малом Песчаном переулке «Волга» подкатила в начале седьмого. Понемногу начинало смеркаться, но все еще было светло. Ясный солнечный день постепенно перешел в сумрачный, пасмурный вечер. Откуда‑то натащило низких, клочкастых туч, из которых посыпался холодный дождик.
Артем некоторое время не покидал машины, ожидая появления хозяина, наверняка слышавшего звук работающего двигателя. Но навстречу так никто и не вышел. Поэтому он позвал собаку, отворил калитку и проследовал к входной двери. На крыльце Артем остановился, вытер ноги о коврик, хотел уж было позвонить, когда заметил: дверь чуть приоткрыта. Это выглядело странным. Колычев отличался аккуратностью, граничившей с педантизмом. Что‑что, а уж вход в свое жилье он всегда запирал с особой тщательностью, не уставая повторять: «Мой дом – моя крепость». Артем нерешительно топтался перед дверью, потом взглянул на грязные отпечатки собачьих лап, усеявшие все крыльцо.
– Э‑э, брат, да ты угваздаешь все ихнее великолепие, – укоризненно сказал он сенбернару. – Пойду поищу тряпку.
Он отправился к машине, открыл багажник… Все манипуляции Артем проделывал с нарочитой громкостью, рассчитывая, что Колычев наконец‑то выйдет из дома. Однако все было тщетно – хозяин не показывался. Артем вытер у собаки лапы и только после этого вошел в дом.
– Михаил Львович?! – крикнул он. – Ау, где вы?! Встречайте гостей!
Тишина была ему ответом.
Он вновь позвал хозяина, теперь уже не так решительно и громко, и опять никто не отозвался. Тревога понемногу стала заползать в сердце Артема. Он заглянул в кухню. Здесь тоже пусто.
«А где же домоправительница? – мелькнула беспокойная мысль. – Неужто и она исчезла?»
Это казалось в высшей степени странным. Допустим, оба куда‑нибудь вместе отправились, скажем, в театр. Тогда почему не закрыли входную дверь?
Обшарив две комнаты, в том числе и спальню, Артем никого не обнаружил, и только в кабинете он отыскал хозяина.
Колычев висел вниз головой. Щиколотку правой ноги охватывала толстая веревка, другой ее конец был привязан за потолочный крюк, на котором крепился розовый шелковый абажур. Сорванный светильник валялся тут же в углу.
Левая нога несчастного была согнута в колене и свободно заходила за правую. Висящие как плети руки почти касались пола.
Вначале Артем настолько растерялся, что остолбенел, не в силах сдвинуться с места. Его словно оглушили страшным ударом по голове. Сколь долго он находился в подобном состоянии? Может, минуту, а может, и все десять. Постепенно начал немного приходить в себя.
Что же делать?! Бежать отсюда сломя голову – вот первое, что пришло на ум. Однако затем он стал быстро соображать.
Не нужно спешить и суетиться, подсказал внутренний голос. Можно наделать больших глупостей. Чем он рискует? Да ничем. Даже если сюда неожиданно нагрянут – скажем, милиция, – кто на него подумает? Какой он убийца? Пришел в дом с собакой, оставил кругом следы. Да к тому же выбрал весьма странный способ казни.
Артем приблизился к повешенному и присел на корточки, всматриваясь в лицо. В комнате было уже темновато, но наш герой, отогнув полу пижамной куртки, вгляделся в ставшие за долгие годы общения родными черты. Лицо мертвеца (а сомнений в том, что Колычев умер, не было) хотя и ужасно почернело, хранило спокойное, умиротворенное выражение. Ни следов крови, ни видимых ран не имелось. Сколько же времени тело висит в таком положении?
«Может, он сам?.. – мелькнула нелепая мысль, но Артем тут же ее отбросил. – Не таким же способом! Да и жизнелюбец Колычев на подобное вряд ли бы решился. Кто его убил, а главное – за что?»
На взгляд Артема, причина могла быть только одна – ограбление. Он огляделся по сторонам: вещи, не считая сорванного с крюка абажура, стояли на своих местах. В кабинете царил привычный порядок. А ведь такая смерть предполагает хотя бы минимальное сопротивление. Правда, старец был совсем ветхим, в чем душа держалась, но тем не менее… Мог бы книгу с письменного стола сбросить или лампу настольную передвинуть. Может быть, его пытали? Но даже руки не связаны. Подвесили уже мертвого? Для чего?! Теперь дальше… Где эта домоправительница? А стоит ли ее искать? – одернул внутренний голос. Ты, дружок, вляпался в скверную историю, и самым правильным в подобной ситуации было бы валить отсюда, пока не поздно.
Артем машинально взглянул на собаку. Та безучастно сидела у порога, но, поймав его взгляд, встрепенулась и подошла к висящему телу, обнюхала и тихо зарычала. Шерсть на загривке у пса встала дыбом, пасть ощерилась…
– Что такое? – спросил Артем. – Кого ты чуешь?
Собака еще более злобно зарычала и метнулась к выходу.
– Ты куда?
Но собака не выскочила из комнаты. Она некоторое время, сопя, обнюхивала порог, потом плюхнулась на пол и тяжело задышала.
– Как это понимать? – спросил Артем. Но собаки, как известно, твари бессловесные, а посему ответа он не получил.
И тут Артем вспомнил! Уже давно, лет пять назад, в пору обустройства на новом месте, Колычев показал ему тайник. Разговор был примерно следующим.
– Ты ведь знаешь, – говорил старец, – что близких родственников в этой стране у меня нет, а значит, нет и наследников. Конечно, в случае моей смерти Инюрколлегия отыщет парижского брата. Им, главное, налог с наследуемой собственности содрать. Но брат и без того не бедный. Поэтому ему перейдут только фамильные реликвии: эти вот фотографии, – Колычев обвел рукой развешанные по стенам старинные снимки в рамочках, – и кое‑какие документы. Средства, имеющиеся на моих сберегательных книжках, я завещаю родному Союзу архитекторов. Но основной капитал у меня хранится здесь. Вот смотри, – он вытащил из книжного стеллажа несколько томов Большой советской энциклопедии. – Обрати внимание на заднюю панель стеллажа. Чтобы открыть тайник, нужно сильно нажать на верхнюю часть панели. Вот так.
Дощечка со щелчком откинулась вперед, и открылась довольно большая ниша. В тот момент в тайнике ничего не лежало.
– Не смотри, что пусто, – хитро прищурился старец в ответ на недоуменный взгляд. – В урочный час заберешь его содержимое. Оно – твое. А сейчас, до времени, тебе не нужно видеть, что здесь лежит.
Тайник!
Артем огляделся по сторонам, словно за ним кто‑то наблюдал, потом почему‑то крадучись подошел к книжному стеллажу, на котором стояла энциклопедия. Уже совсем стемнело, пора было зажигать свет. Опасно. А вдруг кто с улицы увидит? Хотя окно кабинета выходит в сад.
Артем включил настольную лампу под зеленым колпаком, и комната заполнилась мягким светом. Теперь обстановка выглядела и вовсе ирреальной. Висящий вниз головой труп… громадная собака у порога…
Он плохо помнил, за каким из двух рядов книг находится тайник. Кажется, за нижним. Руки в нетерпении сами потянулись к темно‑синим томам. Но осмотрительный Артем тут же отдернул их. Не спеши, не спеши!.. Энциклопедией редко пользуются. Книги пыльные, останутся четкие отпечатки пальцев. Только бы впопыхах не наделать глупостей! Перчатки? Он видел резиновые на кухне. Сходить туда? А время? Его совсем не осталось. Нет, лучше все же сходить… Он метнулся на кухню, схватил лежащие на раковине перчатки, вернулся в комнату… Так, снимаем книги. Жмем на панель…
Щелчка все не было. Артем с такой силой давил на деревяшку, что она затрещала. Может, старец поменял месторасположение тайника? Или ошибка? Главное, не спешить! Попробуем следующую полку.
Артем, стараясь не смотреть на повешенного, поставил энциклопедические тома на место, а потом обнажил следующую полку. Вновь нажатие на заднюю стенку. Удача! Крышка тайника, щелкнув, откинулась. Несмотря на включенную настольную лампу, освещения в комнате не хватало, чтобы разглядеть вещи, лежащие в тайнике. Артем сунул туда руку и стал выгребать содержимое. Вначале его пальцы нащупали небольшую продолговатую коробочку, потом конверт… Следом пошли пачки денег: рубли и иностранная валюта, коробочки с украшениями, разная драгоценная мелочь… Артем, даже не разглядывая, сгреб всю кучу в свою суму.
Неожиданно ему почудилось шевеление за спиной. Артем резко обернулся. Тело повешенного медленно поворачивалось на веревке.
Ледяной разряд ужаса пронизал сознание. Волосы на голове зашевелились. Язык прилип к гортани.
Тело сделало полный оборот вокруг оси и начало движение в обратную сторону. Артем невольно опустил взгляд на лицо повешенного. Ему показалось: веки покойника дрогнули.
Полностью потеряв самоконтроль, Артем подхватил суму и бросился вон. Он даже не помнил, как очутился за рулем «Волги», как тронулся с места, и пришел в себя лишь на перекрестке Ленинградского проспекта с Беговой улицей, который проскочил на красный свет, едва не врезавшись в хлебный фургон.
Визг тормозов собственного автомобиля вернул ему способность соображать. Еще больше стимулировал ее водитель остановившейся «хлебовозки», обложивший его трехэтажным матом. Но только возле собственного подъезда к Артему вернулась способность более‑менее нормально мыслить. Только тут до него дошло, что собаки рядом нет.
Идиот, мысленно обругал он себя. От страха вовсе голову потерял. Отсутствие пса добавило к пережитому ужасу ощущение безысходной тоски. Он поднялся в квартиру, поставил суму на стол, а потом открыл дверцу холодильника, где стояла бутылка водки, налил чуть больше половины чайного стакана, залпом выпил. Водка тут же ударила в голову. Артем слабо улыбнулся. Пережитый страх несколько притупился.
Вот только собака…
Артем вернулся в комнату, вывалил содержимое сумы на стол.
Пачки денег… какие‑то бархатные коробочки… Он наугад взял одну длинную. Открыл. Платиновый браслет, усыпанный сапфирами. Вид мерцающих камешков почему‑то не вызвал положительных эмоций.
А это здесь откуда?! Артем не верил своим глазам. Рука извлекла из кучи вещей черную коробочку с пятиконечной звездой на крышке. Неужели та самая шкатулка, о которой в последние дни пришлось столько слышать?!!
Он дрожащими пальцами приподнял крышку.
Так и есть! Карты!!! Гонялся за ними, гонялся… А они, оказывается, были под носом. Как же так?! Ничего не понятно. Каким образом они очутились у Колычева и почему он ничего не сказал? Не похоже на старца.
Артем взял в руки колоду. Причудливые картинки сверкали, словно подсвеченные изнутри. Одна деталь удивила Артема. Карты казались холодными на ощупь, и не просто холодными – ледяными.
«…Из человеческой кожи…» – вспомнились ему слова Цесарского. Гадливая дрожь пробежала по телу. Ладонь невольно разжалась, и поток разноцветных картинок посыпался на стол и пол. Отвратительная вещица!
Взгляд упал на обычный почтовый конверт. Наш герой поднес его к глазам. Ага. Написано: «Артему». Почерк Колычева. Интересно, что он там такое пишет?
Артем достал несколько листков бумаги, развернул первый…
«Дорогой мой мальчик! 
Если ты читаешь это письмо, значит, скорее всего, меня уже нет в живых…» 
Ничего себе! Выходит, старец предвидел собственную смерть! Мороз пробежал по коже нашего героя. Перед глазами возникло поворачивающееся на веревке тело несчастного. Артем вновь принялся за письмо: 
«…Что ж. Чему быть, того не миновать. А причиной моей гибели станут эти проклятые карты. Именно проклятые! Поскольку в них заключена дьявольская сила. Я всегда относился скептически к разного рода домыслам об инфернальном мире, но события последних дней заставили меня переменить свое мнение. Помнишь, ты принес мне коробку с тремя византийскими эмалями? Две из них я посоветовал отдать заказчику, а одну временно оставить себе. Что ты и сделал. Так вот. Тем же самым вечером я, от нечего делать, принялся изучать коробку. Добротная работа, нужно сказать, хорошее дерево… Но не это важно. Мне вдруг пришло в голову: возможно, в пространстве между деревянным корпусом и оклеенной бархатом втулкой с ячеями, в которых лежали эмали, спрятано что‑то еще. Я вытащил втулку, и действительно там находилась коробочка с картами, которая сейчас, видимо, лежит перед тобой. Коробочка (шкатулка) была намертво закреплена в специальном углублении с помощью зажимов. Я ослабил зажимы, достал шкатулку и обнаружил, что в ней содержатся карты Таро, на вид весьма древние. Поскольку разговор о подобных картах еще не выветрился из моей памяти, я решил, что передо мной именно те карты, которые заказал отыскать твой клиент. Первое чувство, посетившее меня, – крайнее изумление. Я никогда не верил в случайные совпадения. Теперь же, обнаружив, что те предметы, вокруг которых в последнее время сосредоточена вся твоя деятельность, по сути дела, составляли единое целое, я, естественно, тут же решил, что профессорша Ладейникова и этот твой загадочный клиент как‑то связаны между собой. Может быть, они даже незнакомы, но наверняка ищут одно и то же. Охота идет именно за картами. 
Итак, что это за карты? На внутренней стороне коробочки, в которой хранятся карты, имеется надпись на испорченной латыни, так называемой «вульгате», которой обычно пользовались в Средние века. Надпись гласит: «Abyssus abyssum invocat – бездна бездну призывает». Что можно сопоставить с русским выражением: «Беда не приходит одна». Однако в данном случае мне кажется, что у этого изречения более глубокий, конкретный смысл. Карты, несомненно, служили для каких‑то магических церемоний, возможно даже для вызова сатаны. Почему столь странное сочетание? Сверху христианские иконы, несомненно, святыни, а под ними сатанинская реликвия? Думаю, дело в следующем. Иконы – своего рода печати, препятствующие расползанию эманации зла. Это как в «Тысяче и одной ночи», где в одной из сказок джинн заточен в сосуд и удерживается в нем силой печати Соломона. Как только мы убрали из коробки эмали, зло немедленно вырвалось на свободу. В чем это выразилось? Когда я увидел карты, то пришел в восторг. Подобные вещи попадают в руки один раз в жизни. Уникальная работа, от них так и веет стариной. Ну и решил попробовать… Тем более в какой‑то степени я знаком с азами гадания. Взял книжку, по ней разложил «Кельтский крест»… И как только я открыл карты, то сразу без подсказок и книжных толкований понял, что будет со мной дальше. Словно видение снизошло на меня. Не буду описывать, что и как, но в двух словах скажу только, что передо мной предстала вся моя жизнь… Как в смертный час… Жутко было, хотя и великолепно. Невероятные ощущения! Сверкающий павлин зла осенил меня своим тысячеглазым крылом… 
Словом, в мои руки попала поистине дьявольская вещица. Я забавлялся картами, как ребенок. 
Артем прервал чтение… Бред сумасшедшего. У всех, кто соприкасается с картами, мутится рассудок. А ведь Колычева всегда отличало здравомыслие. Кто же его повесил? И Артем вновь принялся за письмо. 
«…Возможно, ты припомнишь: я как‑то рассказывал тебе про Ладейникову. Ходили темные слухи, что профессорша принадлежит к какой‑то оккультной секте. Я решил позвонить ей, узнать, какой информацией она располагает. Сейчас понимаю, это было ошибкой, но в тот момент я посчитал свои действия правильными. Говорю ей: «То, что вы ищете, находится у меня. А именно карты». Слышу в ответ: «Ни о каких картах ничего не знаю, мне нужны эмали». Я вновь: «А не карты ли?» Она: «Верните эмали, иначе не поздоровится и вам, и вашему прихвостню». 
«Ага, – смекнул Артем, – значит, профессорше уже известно о картах. Опрометчиво поступил старец. Уж не Ладейникова ли его прикончила? Но если так, почему не забрала карты? Не смогла найти? Или кто‑нибудь спугнул? Что он там дальше пишет?» 
«…Мой тебе совет: избавься немедленно от этих проклятых Таро…» 
Ну, мудрец! Избавься!.. Да уж придется. Взгляд Артема упал на рассыпанные по столу и полу карты. Почему‑то вдруг ком тошноты подступил к самому горлу. Ощущение было такое, что его вот‑вот вырвет. Артем сделал несколько судорожных движений ртом, потом глубоко вдохнул. Тошнота как будто отступила. От страха, понял он. Еще ни разу в жизни ему не приходилось испытывать подобного ужаса, как сейчас. Даже на шоссе, когда жизнь готова была вот‑вот оборваться, было легче. Перед глазами непрерывно крутилась какая‑то разноцветная спираль, засасывающая в свои глубины. 
Артем бросился на кухню, налил себе еще полстакана водки, залпом выпил и вернулся в комнату. 
Что делать дальше? Он вновь покосился на разбросанные карты, потом, превозмогая себя, принялся их собирать, сложил в коробочку с пятиконечной звездой… 
И теперь?.. Погоди, погоди… В памяти неожиданно всплыли недавние события. А ведь он попался! И не какие‑то потусторонние силы сживут его со свету, а самая обыкновенная милиция. Он без оглядки бежал из дома Колычева, забыв об элементарной осторожности. Тайник нараспашку, тут же валяются перчатки… Вот для следствия и причина убийства. Элементарное ограбление. А убийца – он, Артем. Так, во всяком случае, получается. Что же делать? Что делать?!! Нужно вернуться и привести все в порядок. Нет, ни за что! 
Собака опять же потерялась… – пришло откуда‑то словно извне. 
Да черт с ней, с собакой! Тут такие дела заворачиваются… 
Нехорошо, опять произнес внутренний голос, она тебе жизнь спасла, и не единожды… Может, и на этот раз пригодится. 
Ехать или не ехать? Нужно на что‑то решаться. Артем яростно тер ладонью лицо. Как ни страшно туда возвращаться, а придется. Другого выхода нет. Иначе завтра же сюда явится милиция и возьмет под белы ручки… 
Артем машинально сунул коробочку с картами в карман куртки, прошел на кухню, допил водку и открыл входную дверь. 
Минут пять он сидел в машине, стараясь сосредоточиться. Выпитая водка давала о себе знать. На него валами накатывались совершенно противоположные чувства. Пьяное отупение сменялось животным страхом, потом следующая волна, и вновь тяжелая одурь. Что нужно делать?.. Вроде куда‑то ехать… Ага, к старцу. Артем кое‑как вставил ключ зажигания, завел машину, потом попытался тронуться с места. Машина несколько раз сильно дернулась и заглохла. От рывков желудок подпрыгнул вверх. Артем едва успел растворить дверцу… 
С минуту его «полоскало» водкой пополам с желудочным соком, наконец рвота прекратилась, и он немного пришел в себя. Голова раскалывалась от боли, страшно хотелось пить. Артем взглянул на часы. Скоро двенадцать, все магазины закрыты. Он вдруг вспомнил, что в холодильнике у Колычева всегда есть несколько бутылок холодного боржоми. Как ни странно, это обстоятельство сообщило нашему герою волевой импульс. Он вновь завел машину, на этот раз относительно успешно, и, зацепив по пути штакетник палисадника, медленно выехал на улицу. 

Глава 13
ТРУП С ВЫТАРАЩЕННЫМ ГЛАЗОМ

– Над чем вы, собственно, так самодовольно смеетесь, мистер Бантер? – зарычал он. – Сверхъестественные явления устрашали людей и почище вас! 
Джозеф Конрад « Черный штурман» 

Движение в столь поздний час было относительно невелико, однако Артем старался ехать крайне медленно и осторожно. Тем не менее машину время от времени бросало из стороны в сторону, и Артем молил бога, чтобы на его пути не возник какой‑нибудь запоздалый гаишник. Однако все обошлось. Силы воли Артему было не занимать, и, как только пьяная одурь застилала глаза, он чудовищным напряжением разума проецировал перед глазами бутылку минералки. Вот он срывает пробку, вожделенная жидкость шипит и пенится, он подносит горлышко (пить нужно именно из горлышка, а ни в коем случае не из стакана!) к иссохшим губам… Какое блаженство ожидает его впереди! 
Во время одного из подобных видений он зацепил стоявшую у троллейбусной остановки урну, и ее содержимое с грохотом и звоном раскатилось по тротуару. Хорошо, рядом никого не было. 
Как ползущего по пескам пустыни навстречу миражу несчастного, Артема вело к дому Колычева лишь одно чувство – стремление утолить жажду. Всякие страхи забыты, все опасения отринуты – вперед, вперед, навстречу заветному горлышку. 
Поселок на Соколе предстал перед клыкастым бампером «Волги» линией противотанковой обороны. Трещали заборы, машина проваливалась в непонятно откуда возникающие ямы, натыкалась на какие‑то столбы… Укрепрайон, да и только! Но Артем уверенно продвигал свой «танк», еще не предполагая, что очень скоро вступит в нешуточную борьбу с распоясавшейся нечистью. Вышедшие на променад кошки с отчаянным визгом едва успевали выскакивать из‑под колес. 
Наконец цель, казалось, достигнута. «Волга» остановилась перед домом, в котором проживал ныне повешенный старец. Правда, на улице почему‑то было темным‑темно, не горел ни один даже самый завалящий фонарь. Однако наш герой уверенно шагнул в распахнутую калитку, а потом и в сам дом. Водка сделала свое дело. Не испытывая ни малейшего страха, да что там страха, сомнений в правильности своих действий, Артем уверенно проследовал на кухню, зажег свет и дернул ручку вместительного «ЗИЛа». Однако спасительного боржоми он там не обнаружил. В холодильник было засунуто тело домоправительницы Колычева Людмилы Васильевны. 
Жажда мгновенно прошла. Артема словно окатили ушатом ледяной воды. Он бессмысленно таращился на прямо‑таки впрессованное в холодильную камеру тело. Непонятно почему, домоправительница оказалась почти совсем раздетой. Голова ее была неестественно вывернута, и вытаращенный глаз с огромным подозрением взирал на нашего героя. В довершение, черный язык вывалился изо рта, и в целом предсмертная гримаса выглядела столь устрашающе, что мочевой пузырь Артема сыграл с ним неприличную шутку. Внезапный испуг и сильное опьянение сделали свое дело. Артем почувствовал, как по ноге бежит горячая струйка. 
Он тут же захлопнул холодильник и машинально сел на табурет. 
– Вот это номер! – произнес наш герой. В понятие «номер» вошло все: отсутствие боржоми, труп с вытаращенным глазом, мокрый башмак на левой ноге… Это емкое слово вмещало в себя сатанинские карты, бездомного сенбернара, висящего в соседней комнате Колычева… И много чего еще случившегося за последние дни. 
– …Номер, – повторил Артем, хихикнул, а затем притопнул башмаком, в котором явственно хлюпало. Он огляделся по сторонам. Прежде чем засунуть тетку в холодильник, из него нужно извлечь то, что в нем допрежь хранилось. Да будь он хоть совсем пуст, полки‑то все равно нужно вынуть, иначе как бы она вошла? А где они? Нету! Где боржоми? Тоже нема! Что происходит?! Может, ему все это кажется? Артем вновь отворил дверцу. Домоправительница оказалась на месте. Ее лукавый глаз вновь впился в самое сердце. 
– Тьфу, зараза! – заорал Артем. – Чтоб тебе провалиться! – Он с такой силой захлопнул холодильник, что звон пошел по всей кухне. – А раздели‑то ее зачем? Непонятно. 
Он встал, напился прямо из крана над раковиной теплой воды, с отвращением сплюнул и пошел в комнату, служившую Колычеву кабинетом. 
Здесь по‑прежнему горела настольная лампа с зеленым абажуром, только теней по углам стало еще больше. 
Старец все так же непринужденно висел вниз головой. Артем бросил на него беглый взгляд, но, не обнаружив никаких изменений ни в позе, ни во внешности, перевел глаза на книжный стеллаж. Конечно же, все пребывает в беспорядке, тайник не закрыт, книги валяются на столе… 
Он опять взглянул на Колычева. В прошлый раз ему почудилось движение. Тело вроде поворачивалось. А что тут удивительного? Обычный сквозняк. 
Собака‑то куда делась? 
– Ней! – позвал он. – Ней!.. Ладно, отыщется. Значит, так. Первым делом навести порядок. 
Артем сунул руку в тайник, пошарил в нем, не осталось ли чего. Но оказалось, в прошлый раз он выгреб все подчистую. 
В этот момент за его спиной послышался явственный шорох. Артем резко обернулся. Колычев стоял в метре от него. Глаза старца были широко раскрыты, отчего лицо имело весьма глупый вид. 
Артем тихонько взвыл и отскочил в сторону. 
– Вы чего?! – закричал он. – Вы живы, что ли?! Как же все это понимать?! 
Старец, однако, ничего не отвечал. Он пристально смотрел в одну точку и, судя по застывшему, немигающему взгляду, вряд ли даже видел Артема. 
– Послушайте, Михаил Львович, объясните наконец, что происходит? Я ничего не могу понять… То вы висите, то стоите… И ловко же у вас получается. Прямо цирк какой‑то… Но для чего? – Тут Артем вспомнил про домоправительницу. – А в холодильнике?.. Зачем она туда забралась? Решили разыграть представление? Но почему в качестве участника выбрали именно меня? Вро де раньше за вами не водилось трюкачества. 
Старец медленно поднял перед собой руки, вытянул их и шагнул в его сторону. 
– Погодите, Михаил Львович… Так вы живы или нет? 
Но старец за время своего висения вниз головой, видимо, разучился говорить, поскольку не произнес ни звука. Он лишь широко разинул рот, открыв для обозрения многочисленные мосты и коронки, и в сочетании с вытаращенными глазами это выглядело жутковато. Однако Артем не терял надежды на восстановление взаимопонимания. Разум отказывался верить, что минуту назад человек был мертв и вдруг воскрес. В то же время намерения Колычева оставались для Артема совершенно непонятными. Зачем он вытянул перед собой руки? Обнять, что ли, желает? Но почему молчит? 
Поведение старца настораживало. Артем передвинулся, встав так, что между ним и Колычевым оказался письменный стол. Старец наткнулся на стол, словно слепой. А может, он и вправду был незряч. Потом стал медленно обходить препятствие. 
Артем воззвал в последний раз: 
– Что происходит, Михаил Львович?!! – заорал он что есть силы. 
И вновь никакой реакции. Тогда Артем решил действовать. Он схватил со стола солидный энциклопедический том и швырнул в старца. Книга попала тому прямо в голову. Колычев пошатнулся, едва не потеряв равновесие, но устоял на ногах. 
– Получил?! – ехидно спросил Артем. – Может, хватит? Или ты, старый дурень, полностью сбрендил?! 
Но старец на оскорбления не прореагировал. Все так же растопырив перед собой руки и упираясь туловом в край стола, он медленно двигался в Артемову сторону. 
– Ах ты так, гад! – воскликнул Артем. – Тогда получай! 
Он швырнул в Колычева еще один энциклопедический кирпич, потом массивное малахитовое пресс‑папье, угодившее старцу между глаз, потом бронзовую статуэтку спящей собаки… 
Поскольку расстояние между ними было незначительным, метаемые предметы постоянно попадали в цель, однако особого действия это не возымело. Старец с нечеловеческим упорством, словно паук, медленно продвигался в его сторону. 
И тут наконец до Артема дошло, что это не шутка, не розыгрыш, не мистификация. Все взаправду. Очень серьезно и очень страшно. 
– Ну, нет, – сказал он вслух, – шалишь, дедуля. Я так просто не дамся. – Он схватил со стола длинный нож для разрезания бумаг. Не бог весть какое оружие, но хоть что‑то… – Не подходи, прирежу! – крикнул Артем, выставив перед собой нож. Труп с методичностью автомата продолжал свое продвижение. 
Самое время сваливать, решил Артем. Он глянул в сторону двери. Что за черт?! В проеме маячила чья‑то фигура. 
– Помог… – начал Артем, но осекся и похолодел. 
Он узнал в фигуре домоправительницу. Хотя света в комнате было маловато, Артем отчетливо различал все особенности ее, так сказать, «облика». Мы уже упоминали: домоправительница была почти раздета. Все ее одеяние состояло из длинных трикотажных рейтуз неопределенного голубовато‑сиреневого оттенка. Огромные сморщенные груди болтались, как два пустых бурдюка. Шея домоправительницы, видимо, сломанная, была неестественно вывернута набок. 
– Труба, – произнес Артем. – Обложили гады! 
Он вновь взглянул на ближнего врага. Тот неумолимо приближался. Конечно, при жизни старец был хлипок и его можно было уложить щелчком, но кто знает, какие он нынче обрел возможности. Судя по всему, дай ему волю, вцепится как клещ. 
Тут с сознанием Артема начали происходить странные метаморфозы. С одной стороны, рациональный ум так и не мог до конца поверить, что мертвецы (если, конечно, эта парочка на самом деле была мертва) вдруг ожили и преследуют его. Но с другой – он прекрасно сознавал: смертельная опасность совсем рядом. Однако никакого мистического ужаса перед упырями (мысленно он обозвал их именно так) Артем не испытывал. Угроза – налицо, ее нужно ликвидировать. Вот и вся недолга. Но легко сказать… 
Сухонькая лапка Колычева оказалась перед самым носом Артема. Костлявые пальцы с длинными желтоватыми ногтями, которые старец тщательно холил, дергались, словно громадные паучьи лапки. И наш герой решил броситься на прорыв. Будь что будет. Он развернулся и рванулся к двери, решив всей массой своего упитанного тела с налету сокрушить домоправительницу. 
Удар! 
Артему показалось, что он врезался в холодную деревянную колоду. Цепкие руки с неимоверной силой схватили его, стиснули так, что кости захрустели… 
Все, понял он. Конец. 
Артем пытался сопротивляться, барахтаясь под ледяным телом, чувствуя, как холод постепенно проникает и в его существо. Его не ломали, не грызли, просто удерживали в лежачем положении, накрепко прижав к полу. 
Туша домоправительницы, которая, казалось, стала раза в два больше, чем при жизни, лежала поверх него ледяной глыбой. 
«Как же она достигла такой степени заморозки? – возник нелепый в данной ситуации вопрос. – Ведь в холодильнике не бывает подобной температуры?» 
Тело его начало неметь, появилась легкая сонливость… 
«Последний раз попробовать вырваться», – соображал Артем. Он собрал оставшиеся силы и что есть мочи подбросил тело вверх. Однако с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть скалу. 
Сознание начало мутиться, но в этот момент последовал сильнейший удар, и Артем почувствовал: свободен. Он открыл глаза. Над ним стоял пес. 
– Спаситель!!! – завопил Артем. – Дави этих гадов!!! 
Тут начало происходить нечто и вовсе необъяснимое. Сравнительно небольшая комната вдруг выросла до размеров танцевального зала. Но не только комната увеличилась в объеме. Все персонажи, находившиеся в ней, – собака, старец, домоправительница, – тоже трансформировались. Пес стал просто гигантским, пропорции остальных участников драмы, казалось, уменьшились. 
Домоправительница, сброшенная псом с Артема, лежала поодаль и судорожно сучила конечностями, подобно перевернутому на спину громадному жуку. Собака схватила ее за жирный бок и стала яростно трепать. Зловредная тетка задергалась, словно тряпичная кукла. Ручки и ножки болтались как на шарнирах, и вдруг одна нога отлетела вовсе. Затем другая… Тогда пес оставил в покое домоправительницу и ринулся вперед. Неожиданно прозревший старец улепетывал от него на четвереньках… 
Это сон, вдруг понял Артем. Подобное может происходить только во сне. Он ущипнул себя за руку. Боль появилась, но где‑то вовне, словно и не в его теле. Точно, сон! А раз так, решил Артем, можно спокойно смотреть его дальше. 
Старикашка тем временем превратился в карлика, видимо, чтобы стать как можно незаметнее, и сенбернар гигантскими прыжками гонялся за ним, сокрушая все на своем пути. Наконец он поймал его, придавил лапой, а потом подцепил зубами за край пижамной куртки и куда‑то поволок. Нечистая сила была сокрушена. 
Все поплыло у Артема перед глазами, он стал проваливаться в черную яму… Последнее, что удалось увидеть: сенбернар подбрасывал старца Колычева под самый потолок, а потом ловил в огромную пасть. 

Очнулся Артем от оглушительного храпа, пошевелился и протер глаза. Оказывается, он, скорчившись, лежал на переднем сиденье своей «Волги». Он приподнялся и взглянул назад. Страшные звуки издавал пес, развалившийся во всю длину. 
Артем выглянул в окно. Уже рассвело, но сумрак все еще не рассеялся. Небо было пасмурным, шел мелкий осенний дождь. Машина стояла на той улице, где жил Колычев, но не возле его дома, а несколько дальше. 
Наш герой мгновенно вспомнил события минувшего вечера и ночи, потом прислушался к собственным ощущениям. Голова почти не болела, зато тело ломило, будто он таскал мешки с картошкой. Во рту гадко, перед глазами мерцание, страшно хочется пить… 
– Что все это значит? – с натугой произнес он. 
Ответа, собственно, ждать было неоткуда, если только пес за это время не научился говорить. Впрочем, от таинственной собаки можно ждать чего угодно. Артем потряс головой и попытался восстановить в памяти ход вчерашних событий. Он побывал у Колычева и обнаружил того повешенным. Потом достал из тайника ценности… 
Происходило ли это на самом деле? Артем задумался. Мучительно роясь в памяти, он собирал по частям осколки вчерашних событий. 
Что‑то мешало сидеть. Он полез в задний карман и извлек черную коробочку с выложенной на крышке пятиконечной звездой. Карты Таро! Ага, из тайника! Значит, первое посещение дома Колычева ему не приснилось… А потом?.. Что случилось потом? Он вернулся в свою квартиру один. Про собаку, на радостях или со страху, забыл… Потом спохватился, что оставил следы своего пребывания. Начал психовать. Выпил целую бутылку водки. Решил вернуться. Дальше вообще все в тумане. Ехал… блевал… ехал… блевал… Наконец добрался, вошел… Сразу же началась какая‑то чертовщина. За ним гонялись мертвецы, потом появился пес и стал, в свою очередь, гоняться за ними. Приснится же… 
До цели он, конечно же, не добрался. В дом Колычева не попал. А где же тогда был? Это как раз понятно. Скорее всего, заснул в машине. Но откуда тогда взялась собака? Артем точно помнил, что приехал один. Наверное, забытый пес болтался где‑то поблизости, а потом нашел машину и залез в нее. Но как? Очевидно, сам же Артем и открыл ему дверцу… Бутылка водки, выпитая за десять минут без всякой закуски, у кого угодно отобьет память… 
И все же главное: жив Колычев или погиб? Очевидно, все же погиб. Иначе откуда у Артема в кармане эти карты? Ведь он отчетливо помнит, как достал коробочку из тайника вместе с другими сокровищами. Тогда он был совершенно трезв. Получается, старик так и висит вниз головой в своей библиотеке? Выходит, так. Кто же его мог убить? Да! Было же письмо… В нем прямо указывается на профессоршу. Старец зачем‑то позвонил ей, сообщил про карты, а в ответ услышал требование отдать их, а потом недвусмысленную угрозу. Она и прикончила. Не сама, конечно, а ее наемники, дружки этого криминального армянина, нынешнего мужа. И на него, Артема, организовала нападение именно она. В Плутаеве, а потом на шоссе. Правда, непонятно, зачем. Ведь профессорша наверняка не знала, при нем ли интересующие ее вещи. И, что самое странное, если она так дорожила коробкой, в которой хранились эмали и, как оказалось, еще и карты, то почему так легко рассталась с ними? 
И тут Артема осенило. Не в картах вовсе дело, и не в профессорше даже… Все дело в нем самом. И затеяно все ради одной цели: затянуть его в сети. Но кем, а главное, для чего? Артем задумался. Похмельная голова соображала туго. 
Неожиданно ответ пришел сам собой. Всему причиной – этот человек, с которым он встречался в гостинице «Советская»… Именно он и стоит за всем. Он – сотрудник органов, в этом нет никаких сомнений. Поэтому так легко разбрасывается деньгами. Проще говоря, вербует. Для какой цели? Проще простого! Хочет с его помощью разгромить сеть спекулянтов антиквариатом и фарцовщиков. Чтобы втереться в доверие, попросил достать эмали, которые, как потом оказалось, не больно‑то ему и нужны, потом придумал и карты. Да! Конечно же! Скорее всего, коробка с картами и эмалями сфабрикована на Лубянке и подкинута Артему. Так сказать, в качестве наживки. А потом ловко разыгран интерес к этой коробке. Нет, бред! В Плутаеве этот Соболев… Не похоже, чтобы он врал. Затем чокнутый Марк Соломонович… Его рассказы путаны и непонятны, но для чего ему морочить голову Артему? И карты, и эмали, скорее всего, действительно подлинные. Просто толковые ребята объединили их вместе, придумали легенду… Ловко! Армяшка, нынешний муж профессорши, сидит. Арестован, если верить Ладейниковой, совершенно неожиданно. Вот и доказательство! Они точно копают под сеть нелегального антикварного бизнеса. Армяшка, насколько известно Артему, переправлял контрабандой ценнейшие вещи за рубеж. С помощью этих эмалей они вначале решили посеять раздор в рядах спекулянтов, а потом, пользуясь этим, заставить их передушить друг друга. Старец Колычев – первая жертва. Надо думать, не последняя. 
Артему так понравился ход собственных мыслей, что даже физически ему несколько полегчало. Все выстраивается в стройную схему. Но как же ему самому действовать в этой ситуации? 
Решение созрело мгновенно и было, с его точки зрения, гениальным. 
Сделать нужно вот что. Немедленно отправиться к профессорше, вручить ей эти дурацкие карты, и привет… А клиенту сказать: мол, вынужден был отдать ввиду угрозы для жизни. И все будет по‑честному. Угроза имеется? Имеется! Клиент даже не требовал непосредственно доставить ему карты, для него главное – разыскать их. Это исполнено? Исполнено! Да и деньги Артема, в общем‑то, уже не интересуют. Наследства Колычева ему вполне достаточно. Теперь главное – получить индульгенцию от властей. Мол, чист, ни в чем не замешан. А с профессоршей они пускай сами разбираются… И овцы целы, и волки сыты. 
Артем взглянул на часы. Скоро семь… Не совсем подходящее время для визитов, но в данном случае никто его не осудит. 
Он завел двигатель и уже собрался тронуться, как вдруг перед глазами вновь всплыл висящий на крюке Колычев. Картинка оказалась столь зримой, что Артем вздрогнул. Старец до сих пор там… Висит… А эта домоправительница?.. Неужели она действительно в холодильнике? 
А ты пойди и проверь?! – хмыкнул внутренний голос. Самое время… Заодно уберешь следы собственного пребывания. 
Ну уж нет! Хватит! Напроверялся! 
Он завел двигатель и рванул навстречу новым приключениям. 

Глава 14
ЛОГОВО ВЕДЬМЫ

Где‑то высоко зазвенел серебристый смех: тоненький, довольный, злорадный, издевательский и злой. Впрочем, вероятно, это просто ветер завывал под дверью в подвал. 
Л.Рон Хаббард «Страх» 

Сиди здесь, – сказал Артем сенбернару, остановившись перед домом, в котором жила профессорша Ладейникова, – охраняй машину, а я быстренько навещу одну гражданку и сразу назад. 
Пес зевнул и вновь улегся на сиденье. 
«Интересно, как она меня встретит? – размышлял Артем, пока скрипучий лифт поднимал его на пятый этаж. – Учитывая предыдущее общение, очевидно, без особой радости. Хотя кто знает…» 
Он минут пять крутил винт механического звонка, потом принялся стучать рукой в косяк, поскольку дверь была обита кожей. Наконец за ней послышалось шевеление, и старческий голос еле слышно прошамкал: 
– Кого черт несет в такую рань? 
Артем встал напротив «глазка». 
Его долго рассматривали, потом из‑за двери раздалось: 
– Уж и не знаю… 
– Открывай, старая. 
– Пущать тебя, милок, не велено. 
– А ты пойди доложи хозяйке. 
– Спять они. 
– Разбуди, скажи, очень важно. 
Прошло достаточно времени, пока из‑за двери вновь не послышался голос карлицы, которую, если помнит читатель, звали Манефой. 
– Они спрашивають: принес то, что нужно? 
– Скажи, принес. 
– Тогда заходи. 
Забряцали многочисленные замки и запоры, дверь отворилась, и Артем вошел в темноватую прихожую. И тут же отметил: все тот же странноватый запашок, словно где‑то поблизости курятся восточные благовония. Манефа, несмотря на ранний час, была, как всегда, одета во все черное. 
«Может, она и спит в этом наряде?» – подумал Артем. 
Карлица провела его в знакомую комнату со стенами, увешанными отличными картинами, но не вышла, а осталась стоять у двери. Артем уселся в кресло. Ждать пришлось довольно долго. Наконец появилась заспанная хозяйка в живописном дезабилье. Небрежно застегнутый шелковый халат не скрывал кружевной пены ночной рубашки, из‑под ночного чепца выбивались светло‑русые локоны, на бледном личике розовели пухлые губки. Сочная женщина, что и говорить. 
«Картина называется: «Хоть сейчас в койку», – прокомментировал про себя Артем. Он бы не отказался. 
– Принесли? – спросила профессорша, даже не поздоровавшись. 
– А именно? 
– Опять? – Она вскинула на него сонные серые глаза. 
– Я все же не пойму, что конкретно вам от меня нужно? 
Фраза прозвучала двусмысленно, и Артем почувствовал: Агния Сергеевна напряглась. Она бросила быстрый взгляд на Манефу, которая шагнула к Артему. В последнее время наш герой претерпел достаточно злоключений, поэтому не стал дожидаться, что может преподнести зловещая карлица. 
– Извините меня, Агния Сергеевна, – обратился он к профессорше, – но я действительно не совсем понимаю суть ваших претензий. Если вы требуете назад эмали, то они проданы. И вернуть их не представляется возможным. Но если вам нужны карты… 
Артем сделал паузу. Ладейникова вновь переглянулась с Манефой. 
– …то могу их вам отдать. Я не знал, что внутри спрятана эта шкатулка… – Артем полез в карман и достал коробочку с пятиконечной звездой на крышке. – Хотя, конечно, при покупке эмалей речи о картах вообще не велось. Так что можете рассматривать мой благородный жест как акт доброй воли, – Артем язвительно усмехнулся, – или знак благодарности за доставленные минуты радости. 
На губах профессорши тоже промелькнула мгновенная насмешливая гримаса. 
– Сколько вы желаете получить за карты? – спросила она. Голос профессорши, и без того низкий со сна, а может, и по другой причине, приобрел чувственную хрипотцу. 
– По‑моему, я ясно выразился. Деньги меня не интересуют. Карты – подарок. Но если вы… 
– Ну‑ну? – Ладейникова чуть заметно усмехнулась. 
– Не знаю даже, как выразить… 
– Какой вы, однако, робкий. Вот уж не думала. А ведь не так давно вели себя достаточно раскованно. Проще говоря, в качестве расплаты вы хотите меня… – она произнесла непечатное слово, причем с такой легкостью, словно выражалась подобным образом постоянно. 
Артем растерянно кивнул. 
– Слышишь, Манефа? 
Карлица что‑то невнятно буркнула. 
– Как думаешь, дать ему? 
Артем чуть не вывалился из кресла. Ничего себе! Советуется со своей служанкой, да еще при нем! 
Манефа оценивающе взглянула на нашего героя: 
– Паренек он на вид ничего, только грязен больно. И разит от него… 
– Так помыть нужно. Привести в порядок… Действительно, вид у вас неважнецкий, – обратилась профессорша к Артему. – Бурно провели ночь, и все вам мало, – игриво заметила она. 
Артем и вовсе растерялся. 
– Может быть, в другой раз, – пробормотал он. 
– Другой раз?! Как это понимать?! Только что выступил с предложением и тут же спасовал. Каково, Манефа! 
– Вот она, современная молодежь, – отозвалась карлица. 
– И не говори. Нет уж, шэр ами, я привыкла отдавать долги. А потом, возможно, другого раза не будет. Так что пользуйтесь моментом. Веди его, Манефа, в ванную комнату, отмой, приведи в порядок, а уж потом запускай. 
Карлица кивнула и удалилась. Артем хотел идти следом, но профессорша задержала его. 
– Вот что, дорогой… э‑э… да, Артем. Я хочу предложить вам немного выпить, так сказать, для храбрости, а то вы заметно робеете. Да и силенок вам прибавит. – Она достала фужер с неразборчивым вензелем, налила почти доверху, протянула Артему. – Выпейте, мой друг. 
– Наверное, яд? – поинтересовался догадливый молодец. 
– Не то чтобы уж совсем смертельный, однако… Но рискните. Разве я не стою того? Вспомните Лукрецию Борджиа. За одну ночь, проведенную с ней, любовники добровольно расставались с жизнью. 
– Я пока не готов, – возразил Артем. – Да и вы не Лукреция. 
– Откуда знаете? Слышали про реинкарнацию? Так вот, у меня есть все основания считать, что неприкаянная душа Лукреции воплотилась во мне. И внешне я на нее похожа, и судьбы наши в какой‑то степени близки. Если бы вам порассказать про мою жизнь… Ну да ладно. Пейте! 
Артем опасливо поднес кубок ко рту и пригубил напиток. По крепости он напоминал спирт, но был необычайно легок и пахуч. В его букете смешались аромат только что распустившейся розы, грибная сырость, горечь полыни, ацетоновая сладость рома. 
«Отравит», – тоскливо подумал Артем. 
– Смелей! – скомандовала Агния. – Ведь вы – рисковый человек. 
И Артем решился. Он залпом проглотил напиток. Словно страшный удар обрушился на него. Белый свет на мгновение померк, а когда способность воспринимать окружающее вновь вернулась к нему, он поразился чудесным изменениям. Все было то же и не то же. Он понимал: комната, в которой он только что находился, никуда не исчезла, но она определенно стала другой – громадной, со стрельчатыми окнами и высоченными потолками. И убранство ее напоминало средневековые покои. Картины передвижников трансформировались в полотна Тициана и Веронезе, ореховый комод – в венецианский резной шкаф, павловский диван карельской березы стал флорентийской кушеткой. И сама хозяйка предстала золотоволосой патрицианкой в тяжелом бархатном платье темно‑гранатового цвета. Она ласково ему улыбалась. 
Появилась карлица. 
– Пойдем! – приказала она. Артем неуверенно взглянул на хозяйку. Та плавно махнула ручкой, отсылая вслед за служанкой. 
Ванная комната была наполнена клубами пара. 
– Раздевайся, добрый молодец, – сказала карлица. 
– Вы бы вышли, – смущенно заметил Артем. 
– Так кто ж тебя мыть‑холить будет? Я для сего и пригодна. И не только… – хихикнула карлица. 
Только тут Артем обнаружил, что на карлице из одежды имеется только длинный фартук, а сама она стала немного выше ростом и уже не походила на старуху, а выглядела словно девочка‑подросток. 
«Эге, – подумал наш герой, – «все страньше и страньше», как говаривала Алиса. Чудеса, похоже, продолжаются». 
– Ты бабка или девка? – спросил он напрямик. 
– Где уж мне уж, – отозвалась Манефа. Голос у нее был звонкий и насмешливый. – Давай в купель, холить тебя буду. 
Огромную ванну наполняла пена. Артем плюхнулся в мыльные глубины. Блаженство! Он прислушался к своим ощущениям. Теперь восприятие, казалось, пришло в норму, вот только карлица по‑прежнему имела вид угловатой девочки‑подростка. 
«Наверное, в питье были подмешаны наркотики, – соображал наш герой, – отсюда и подобные видения». 
Неожиданно ему пришло в голову, что и предыдущие невероятные события тоже результат воздействия каких‑нибудь химикатов. Может, все ему грезится? Скажем, он сошел с ума и лежит в забытьи, накачанный лекарствами, а все происходящее – бред. 
Артем шлепнул ладонью по пенной воде. В разные стороны полетели брызги. Физические законы продолжают действовать, отметил он. 
– Не балуй, – укоризненно произнесла бывшая карлица. – Поиграть захотелось? Сейчас поиграем. – Она проворно скинула с себя фартук и прыгнула в ванну. 
– Ты чего?! – всполошился Артем. 
– Как чего?.. Вымыть тебя приказано, а потом умастить благовониями. 
– Какими еще благовониями?! Пошла прочь, старая греховодница! 
– Правильно. И старая… И греховодница… Не сопротивляйся, добрый молодец. Ванюша вот тоже дергался, да в печь попал. 
– Какой еще Ванюша? 
– Али сказок не читал? Про Бабу Ягу и Кощея Бессмертного… 
– Ты чего такое несешь?! 
– Расслабься и получай удовольствие, – проворковало непонятное существо. 
– Удовольствие я намерен получить с твоей хозяйкой. 
– Все в свое время, добрый молодец. Лежи, лежи… А это у нас что? 
– Не трогай, зараза! 
– О! Хоть и невелик боровичок, зато крепок. Есть дудка – будет и побудка. 
– Прибаутками изъясняешься? 

– Не без этого, добрый молодец, не без этого. 
– Кто ты, интересно, такая? 
– Али до сих пор не догадался? Да ведьма я. Вот смотри. – Манефа встала над ним и ткнула себя пальцем в грудь. – Видишь?! 
– Чего видишь? 
– Да присмотрись. Четыре соска. 
Действительно, на совершенно плоской, совсем детской груди были едва заметны четыре крохотные точки. 
– Это первейший ведьминский знак, – с гордостью сообщила Манефа. – А есть еще клеймо дьявола. И сие в наличии. – Она повернулась к Артему задом. На маленькой крепкой ягодице имелось не то родимое пятно, не то татуировка, по форме напоминавшая паучка. 
– Чем же вы меня напоили? 
– Или не понравилось? Замечательная штука, стародавний рецепт. Могу перечислить составляющие. Будешь записывать? 
– Так запомню. 
– Ага. Память, знать, хорошая. Так вот: сладкий ирис, зерна индийского перца, корни аристолохии, кардамон, имбирь, перечные стручки, гвоздика, корица, мускатный орех, камедь, ладан, сандаловое дерево, дерево и корень алоэ. Все это заливается самым лучшим спиртом… Да, и мухоморчиков обязательно нужно добавить. 
– Ой! 
– Ну, хватит болтать, а то хозяйка небось заждалась. Давай‑ка, добрый молодец, я тебя намылю… 

А дальше? Что было дальше?! 
Артем отчетливо помнил, что был вымыт, заботливо укрыт банной простыней и препровожден в спальню. Потом его впечатления носили весьма яркий, но крайне сумбурный характер. 
Обнаженная профессорша формами, статью и белоснежным телом напоминала ожившую мраморную статую. И так же, как статуя, была холодна. Нет, она вела себя вполне раскованно, ласки ее были изощренны и неутомимы, но у Артема возникло странное чувство, словно из него капля по капле высасывают жизнь. Даже не силы, а некую психическую энергию, некоторые именуют ее душой. Ненасытность профессорши не знала границ. И сам Артем не ожидал от себя таких способностей. Он раз за разом проникал в ее пылающее естество, которое вдруг оказывалось холодной засасывающей топью. Лихорадочный озноб пробегал по его телу, голову сковывало ледяным обручем… Он не демонстрировал нежности, напротив, пытался сделать ей больно, но неизменно больно становилось ему самому. 
Когда в изнеможении они прерывали объятия, Артем не мигая смотрел на холодное невозмутимое лицо, потом переводил взгляд на блестящее руно черного треугольника, и ему казалось, что именно под этими курчавыми завитками скрывается ее подлинная личина. 
– Ты тоже ведьма? – набравшись смелости, спросил он. 
Агния лениво и сыто усмехнулась. 
– Интересно знать, что вы вкладываете в это понятие? – в свою очередь, спросила она. 
– Ну, я не знаю… Волшебница… 
– Как Цирцея, превращавшая мужчин в свиней? Или как панночка в гоголевском «Вие»? Вам какая больше нравится? 
Артем пожал плечами: 
– Не совсем понимаю смысл вопроса. 
– Мужчин я околдовывать умею. Но предназначение ведьмы не в этом. 
– А в чем же? 
– Во власти! Власти над сущим. В Средние века десятки, а может, сотни тысяч женщин были изобличены в колдовстве и сожжены на кострах. Но только единицы являлись настоящими ведьмами. Остальные – простые кликуши, истерички и климактериалки… Мне необходима власть. Чтобы получить ее, нужно соприкоснуться с ним… 
– С кем – с ним? 
– Неужели не понимаете? С Люцифером. Соприкоснуться и совокупиться. Получить внутрь его громадный ледяной член. Вот тогда я стану настоящей ведьмой. А пока что все это просто щекочущие нервы игрушки. 
– Ты что же, считаешь, что дьявол существует? 
– Нисколько в этом не сомневаюсь. 
– Откуда такая уверенность? 
Она усмехнулась: 
– Постель не место для подобных дискуссий. Да и вообще… – профессорша не договорила, приподнялась на локте. – Думаю, в скором времени я получу полные доказательства его существования. 
– У тебя тоже имеется клеймо дьявола? 
– А как же. Как и у каждой настоящей или потенциальной ведьмы. Вот, смотрите, – она указала пальцем на левую грудь. Маленькое родимое пятнышко напоминало полураспустившуюся розу. – Видите этот бутон? А когда я приобщусь к Великой Тайне, бутон превратится в цветок. Цветок ночи! 

Глава 15
ХОЗЯИН

La vida es sueno (жизнь – это сон) 
Испанская пословица 

Когда Артем покинул логово новоявленной ведьмы и подошел к своей «Волге», то обнаружил: машина пуста, собака пропала. 
«Как же это может быть? – тупо соображал он. – «Волга» закрыта. Не мог же пес самостоятельно открыть дверцу и выбраться наружу? Значит, его кто‑то увел. Но кому и зачем он понадобился? А главное, почему дал себя увести?..» 
Артем прикинул, сколько времени отсутствовал. Выходило – не больше двух часов. Может, собака соскучилась и отправилась его искать? 
Удивляясь собственному идиотизму, Артем залез в машину. Чувствовал он себя препаршиво. Сил совсем не осталось, глаза смыкались. Ощущение было такое, словно его выжали, как тряпку, и бросили за ненадобностью. Вообще, череда последних дней превратилась в некий калейдоскоп порока и излишеств. Взять хотя бы сегодняшние события. На кой черт ему сдалась эта придурковатая ведьма? Баб разве не хватает? Дашка куда лучше, естественнее и проще. А эта сука даже в койке обращается на «вы». Ну да ладно. Как бы там ни было, от карт он избавился. Уже хорошо. Теперь самое время отправиться домой и хорошенько выспаться. А потом заняться нормальным привычным делом. Потому как от неизвестно откуда появляющихся и неизвестно куда исчезающих собак, повешенных за ногу старцев и доморощенных ведьм в глазах рябит. А главное, эти бесконечные и бессмысленные разговоры про дьявола… 
Он, Артем, привык жить в материальном мире, и общение с потусторонним в последнее время вызывает у него изжогу. Довольно демонов! Как выразился Шопенгауэр: «Самый страшный демон, который тебя преследует, – ты сам». Вдохновленный бессмертным афоризмом, который, кстати, принадлежал вовсе не Шопенгауэру, Артем завел машину и отправился домой. 
Сны, которые его посетили, казались продолжением происходившей наяву фантасмагории… Говорящие собаки, обнаженные летающие женщины с распущенными волосами, рогатые и хвостатые существа неопределенных видов и пород не оставляли в покое… 
Все кувыркалось и вертелось, не хуже, чем в реальной жизни. И вдруг сквозь сумбур прорвался дребезжащий металлический звук. Он был резок, настойчив и шел откуда‑то извне. 
Артем проснулся. Звук, оказывается, был звонком, но не телефонным, как вначале решил наш герой, а дверным. 
Недовольно бурча, Артем взглянул на будильник. Спал он всего часа четыре. Артем подошел к двери и взглянул в «глазок». На пороге стоял парень атлетического сложения, лицо которого показалось Артему смутно знакомым. 
«Где я его видел? – лихорадочно соображал он. – Ах да. Это тот детина со сломанным носом, который ждал меня на Пушкинской площади и передал деньги за эмали. Может, он убить меня пришел, – похолодел наш герой. 
– Открывай, придурок! – заорали за дверью. – Слышу же, как ты топчешься! 
Что делать?! Что делать?! 
– Открывай, а не то дверь вынесу! 
«Эх, жаль, собаки рядом нет», – пронеслось в голове. 
В дверь что есть силы долбанули башмаком. С косяка посыпались штукатурка и кусочки засохшей замазки. 
Артем решился и, кое‑как справившись с ходившими ходуном руками, щелкнул замком. 
– Забздехал, зараза? – осклабившись, спросил «сломанный нос». – Ну, придурок, молись, сейчас мочить тебя начну. 
Он бесцеремонно переступил порог и с грохотом захлопнул за собой дверь. Артем, не придумав ничего лучшего, выставил перед собой кулаки, собираясь биться не на жизнь, а на смерть. 
– Ой, мама родная! – захохотал «сломанный нос». – Сейчас будет много крови. Ладно, клоун, собирайся. Поговорить с тобой желают. Для твоей же пользы. Давай, короче, не мешкай. 
Пока Артем, путаясь в рукавах и не попадая в штанины, натягивал рубашку и брюки, пришелец с презрительной гримасой разглядывал обстановку квартиры. 
– Бомбить тебя пора, – сказал он. – Ишь, барыга, зажирел. Спекуль хренов! 
Артем, поняв, что в данный момент убивать его никто не собирается, обрел привычную наглость. 
– Каждый холуй драконить тут начинает, – заметил он, подстраиваясь под лексику «сломанного носа». – Ты перед своим «папой» на цирлах ходишь, а тут картину гонишь. 
– Ой‑ой, по фене они ботать умеют, – захохотал «сломанный нос». – Ты, петух, еще параши не нюхал, а шустришь под порченого фраера. Смотри, за базар можешь и ответить. 
Но Артем не стал вступать в дискуссию с мерзавцем. Он наконец оделся, демонстративно распахнул дверь и вышел вслед за «сломанным носом». 
На улице начинало темнеть. Дождь все еще не прекратился. В лужах лопались и вновь появлялись пузыри, мокрый воробей сиротливо прятался между водосточной трубой и стеной дома. Артем неожиданно вспомнил пса. Где‑то он сейчас? Хорошо, если в тепле, а то скитается, бедняга, под дождем или прячется, как эта птичка, в какой‑нибудь подворотне. И есть хочет, наверное?.. 
Нахлынувшая жалость отвлекла от тревожных мыслей. На душе стало спокойнее. 
Они подошли к черной «Волге». Сквозь стекло Артем увидел сидящего позади клиента, именовавшего себя Иваном Николаевичем. Сейчас карты будет требовать, понял он. «Сломанный нос» молча открыл дверцу, кивнул Артему, приказывая садиться рядом с пассажиром. Артем взглянул на Ивана Николаевича. Лицо того абсолютно ничего не выражало, он даже не смотрел на Артема. Но едва наш герой плюхнулся рядом, клиент спросил: 
– Карты при вас? 
– Видите ли… – осторожно начал Артем. 
– Говорите четко и ясно. 
– У меня их отобрали. 
– Что значит – отобрали? Кто? 
– Одна дама. 
– Женщина?! И вы спокойно отдали. Почему? 
– Долго рассказывать. – Артем выразительно посмотрел в сторону «сломанного носа», топтавшегося возле машины. – Жизни моей угрожала опасность… 
– Хорошо… – неопределенно отозвался Иван Николаевич и впервые за весь разговор взглянул в лицо Артему. – Вы поедете со мной… Борис!.. – окликнул он шофера. 
– Куда мне нужно ехать? – спросил Артем. 
– Узнаете. И вообще, прошу не задавать лишних вопросов. Борис, остановишься у ближайшего телефона‑автомата. 
Машина отошла от подъезда. 
«Звонить кому‑то собирается, – размышлял Артем. – Интересно, кому? А главное, о чем решил поговорить? Что карты не удалось получить? Неужели он не основной заказчик, а только посредник? А замашки и речь «сломанного носа»? Не похож этот амбал на сотрудника органов. Типичный уголовник». А ведь Артем считал, что имеет дело чуть ли не с КГБ. Ошибся? Тогда кто такой этот Иван Николаевич? Воротила теневого бизнеса? Артем знавал таких людей. Всякие типы среди них попадались, но подобного Ивану Николаевичу он не встречал. В этом чувствуется военная косточка, жесткость, стремление подчинять… 
«Волга» остановилась. Иван Николаевич вошел в телефонную будку, загородив аппарат спиной, набрал номер. Говорил он недолго, а когда вернулся, лицо оставалось по‑прежнему бесстрастным. 
– В Нелидово, – бросил он в спину «сломанному носу». Артему показалось: водитель недоволен приказанием. Он едва слышно пробурчал нечто неразборчивое. 
«А ведь до Нелидова отсюда далековато, – прикинул Артем. – Минут сорок добираться. На дворе вечер, вот «сломанный нос» и недоволен. Домой, видать, хочет… Нелидово?.. Кроме прочих, там находятся дачи разных высокопоставленных чинов. Уж не туда ли мы направляемся?» 
Машина на приличной скорости катила по московским улицам. Все молчали. Иван Николаевич сидел прямо и неподвижно, словно палку проглотил, а Артем от нечего делать таращился в окошко. В одном месте машина остановилась перед светофором, и улицу прытко перебежала громадная собака, очень похожая на его пса. Артем даже подался вперед от удивления. 
«Показалось, – решил он. – Мало ли в Москве бродячих собак». Но, странное дело, ему вдруг стало так весело, что он, не удержавшись, рассмеялся. Иван Николаевич повернул голову в его сторону. 
Как на шарнире, отметил Артем, вроде даже скрип раздался. 
Однако поворот головы был единственной реакцией на его смех. Даже о причине столь неожиданного веселья не спросили. Водитель включил радио. Из динамика полилась «Я люблю тебя жизнь…» в исполнении Марка Бернеса. Хорошая песня, подумал Артем, задушевная. «Я шагаю с работы устало…». А шагает товарищ устало потому, что верит: его труд идет на пользу родине. Вот он поет: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно». То есть, в свою очередь, и жизнь вроде бы должна любить его. А под жизнью имеется в виду судьба. Если ты работаешь, не жалея сил, на благо людей, то и судьба к тебе благосклонна. У тебя хороший дом, хорошая семья, определенный достаток и железное здоровье. А если, вот как он сам, мечешься в разные стороны, пытаясь ухватить птицу счастья за скользкий хвост, то и судьбина твоя незавидна. 
Сделав сей печальный вывод, Артем отнюдь не приуныл, а, напротив, еще больше развеселился. Он вновь хихикнул. На этот раз даже «сломанный нос» оглянулся на него. 
– Чему это вы радуетесь? – холодно спросил Иван Николаевич. – Или истерика началась? Рановато… 
– Да вот, мелодия занятная. 
– Что же в ней веселого? По‑моему, очень даже серьезная песня. Призывающая к новым трудовым свершениям. 
– Вот как раз мысль о свершениях меня и насмешила. Выходит, если человек всю жизнь пашет, как папа Карло, то за это ему воздастся. Но когда? На том свете, что ли? Но ведь научный атеизм учит, что того света не существует, как, впрочем, и бога. Тогда ради чего корячиться? 
«Сломанный нос» одобрительно хмыкнул. Похоже, ему понравились рассуждения Артема. 
– А ведь это не наша философия, – ледяным тоном заметил Иван Николаевич. – По‑вашему, что же, лучше спекулировать? 
– Я так не говорю, – отозвался Артем. – Но человек, если он хорошо работает, должен и хорошо жить, а не ждать невесть чего. Иметь отдельную квартиру, машину… 
– Будет и это, с течением времени. 
– Не сомневаюсь, вот только когда? И потом. Пока подавляющее большинство людей живут, как сейчас, почти вровень, можно умиляться подобным песням, но как только народ начнет богатеть, песенная тематика, а главное, настроение в обществе изменятся. 
– Вижу, куда вы клоните. Думаете, когда‑нибудь настанет ваш день? 
– Скорее всего, так и будет. 
– Не допустим. Всеми доступными нам силами. А таких, как вы, – к ногтю! 
– Как это, интересно, у вас получится? Сажать, что ли, начнете всех подряд? Так не удастся. Сталин давно помер. 
– А мы его оживим! И вот тогда… 
Иван Николаевич замолчал. Артем искоса взглянул на него. Лицо клиента выглядело весьма странным. Очков на этот раз не было, и оттого черты заострились. Одна половина была совсем неразличимой, другая, в неверных бликах проносящихся за окнами «Волги» уличных фонарей, словно непрерывно менялась. Глаз то вспыхивал, то гас… Ну, просто‑таки черт, истинный черт! 
– Как же вы собираетесь оживлять товарища Сталина? – иронически поинтересовался Артем. – Уж не с помощью ли потусторонних сил? 
– Там посмотрим… – неопределенно изрек Иван Николаевич. – Но великий этот день не за горами. Вначале извратили учение, потом надругались над памятью, выбросили из Мавзолея… Ну а теперь окончательно свернули с правильного курса. Расплодили двурушников, перевертышей… А те, в свою очередь, плодят такую слякоть, как вы. Зараза стяжательства, безнравственности и неверия в идеалы расползается как чума. Но мы с этим рано или поздно покончим. 
«Ничего себе, – подумал Артем. – Неужели он всерьез?.. Тогда этот Иван Николаевич просто сумасшедший! В хорошенькую компанию я попал. Вообще в последнее время создается впечатление, что меня окружают одни сумасшедшие. О чем это говорит? А может, это я сам сошел с ума, попал в Кащенко, теперь лежу, привязанный к койке, а все происходящее мне просто чудится. Ведь не может же быть, чтобы почти каждый встречный съехал с катушек? А если все‑таки может?» 
Машина тем временем выехала на Кольцевую дорогу и понеслась по темным просторам Подмосковья. Тихо наигрывала музыка, но разговор на животрепещущие темы прекратился. Артем пару раз было открыл рот, собираясь продолжить дискуссию, но благоразумно решил не связываться. Он и так уже услышал много любопытного. Как бы новая информация не внесла полный хаос в мозговые извилины. 
Кумекая таким образом, Артем под мерный звук работающих «дворников» незаметно задремал, а проснулся оттого, что машина остановилась. Он глянул через усеянное каплями влаги лобовое стекло и обнаружил: прямо перед капотом солидные ворота. «Сломанный нос» вышел из «Волги» и нажал на кнопку звонка. Ворота отъехали в сторону, и по неширокой асфальтовой полосе машина подкатила к крыльцу. На пороге дома стоял человек под зонтиком и, похоже, встречал их. 
– Выходите, приехали! – скомандовал Иван Николаевич Артему. – Вот ему все и расскажите, – значительно добавил он. 
Над крыльцом неярко горел фонарь, и в его свете наш герой различил невысокого округлого, но не полного человека. Человек слабо и как‑то неопределенно улыбался, разглядывая вновь прибывших. 
– Вот, привез, – сообщил Иван Николаевич, обращаясь к стоявшему на крыльце человеку. 

Тон был почтительный, чтобы не сказать подобострастный. 
– Хорошо, – отозвался человек на крыльце. 
– А нам что, дальше ехать? 
– Можете отправляться по домам. Вы свободны. 
– Он что же, останется у вас? – В вопросе послышалась нотка удивления. 
– Побеседуем немного, – неопределенно отозвался человек на крыльце. Он взмахнул рукой, приглашая Артема в дом. 
– И я не нужен? – еще больше удивился Иван Николаевич. 
– Я же ясно сказал: вы свободны. – Человек на крыльце произнес эту фразу безо всякого раздражения, словно отдавал приказ слуге. – Пойдемте, молодой человек. Кстати, как вас зовут? 
– Артем. 
– Есть прекрасное русское имя Артемий. Если не возражаете, я буду величать вас именно так. 
Артем сразу вспомнил Колычева. Обычно старец тоже называл его полным именем. Неожиданно возникший в памяти образ старца несколько испортил настроение, вернее, привнес легкую тревогу. 
Хозяин дачи пропустил Артема вперед, закрыв за собой входную дверь. Громкий щелчок замка усилил беспокойство. Ему показалось: захлопнулся проход в нормальный, привычный мир. 
Хозяин, непонятно каким образом, уловил тревогу своего гостя. 
– Не бойтесь, – воскликнул он, – я вас не обижу. Возможно, после общения с товарищами, которые привезли вас сюда, у вас сложилось несколько превратное представление… э‑э… о происходящем. Однако нет причин для беспокойства. Просто вы, насколько я понимаю, не владеете ситуацией, не можете прояснить для себя, что же все‑таки происходит. Ведь так? 
Артем молча кивнул. 
– Вот‑вот. Отсюда и неуверенность, даже опасения. А эти головотяпы, – хозяин кивнул на дверь, – нагнали на вас жути. Типы еще те. Особенно Иван Николаевич. Между нами говоря, не вполне психически здоров. С тараканами в голове, так сказать. Много пережил… Долгое время работал в системе исправительных учреждений, а до этого… Да что там говорить! А водителя себе подобрал… Обратили внимание, каков тип? 
– Еще как обратил! – отозвался Артем. 
– Ощущаю по тону и понимаю по сути. Натерпелись, видать. Олухи! Да что мы стоим в прихожей. Проходите. Чувствуйте себя как дома. 
«Мягко стелет…» – опасливо подумал Артем, и ему стало еще тревожнее. 
Хозяин провел его по каким‑то слабо освещенным помещениям, и наконец они очутились в довольно просторной и тоже темной комнате, единственным источником света в которой были лампы огромного аквариума. Именно огромного!.. Литров на пятьсот, а то и больше, прикинул Артем. Перед аквариумом стоял низкий столик и два кресла по обеим его сторонам. 
– Садитесь. Вы, наверное, голодны? Сейчас я распоряжусь… 
– Не нужно никакой еды. Если только чай… 
– Ну, конечно. – Человек снял трубку стоявшего на столе телефона. – Маруся, пожалуйста, какой‑нибудь легкой закуски. Да, конечно… А чай чуть попозже. Сейчас все будет, – вновь обратился он к Артему, опускаясь в кресло. – Это, знаете ли, мое любимое место в доме. Часами могу сидеть тут, наблюдая за рыбами. Очень успокаивает. Своего рода психологическая разрядка. Плавают себе эти пестрые создания и, возможно, даже не предполагают, что имеется совершенно иной мир. Что ими кто‑то любуется… Мелькающие за стеклом тени они, скорее всего, даже не замечают. Нажмешь кнопку, у них наступит ночь, еще одно нажатие – день. Откуда‑то сверху падает еда. Для них это само собой разумеющееся. А может, они считают, что это волшебство. Если бы эти рыбы обладали разумом, они бы изобрели религию, с помощью которой попытались бы объяснить происходящее. Тени за стеклом – это божества. Те, кто включает свет, – добрые, а те, что выключают, – злые. Их нужно бояться. Потом с развитием рыбьей цивилизации появятся рационалисты и атеисты. Они усомнятся в существовании божеств и скажут: источник света естественного происхождения, а пищу нам дает отнюдь не высший разум, а природа, заключенная в рамки планового хозяйства. 
В комнату вошла пожилая женщина с подносом в руках. На нем стояла тарелочка с тонко нарезанной сухой копченой колбасой, розетка с маслинами, масленка, вазочка с черной икрой, блюдце с ломтиками лимона, нарезанная булка и пара пузатых бокалов. 
– Чай через полчасика, – скомандовал хозяин. Он поднялся, ушел куда‑то в темный угол. Скрипнула дверца буфета или серванта. Хозяин вернулся, в руках у него была бутылка армянского коньяка. 
– «Наири», – заметил он, тряхнув бутылкой. – Я называю его: «На Ире», – сдержанный хохоток. – Рождает похожие ощущения. Напиток богов и героев. Аромат волшебный. Выпьем по маленькой за знакомство. 
– Извините, – произнес Артем, – мое имя вам известно, а мне ваше нет… 
– Да, конечно. – Хозяин привстал и протянул своему гостю руку. – Самохин Трофим Петрович. Вот и познакомились. – Он наполнил бокалы примерно на два пальца. – Ну, будем!.. – Выпил не одним глотком, как пьют водку, но и не цедя. Умело и без рисовки. 
Коньяк оказался действительно классным. Выпив, Трофим Петрович закусил посыпанным сахарной пудрой лимоном, а затем быстро и очень умело соорудил себе маленький бутерброд с икрой и как‑то очень ловко отправил его в рот. Артем охотно последовал его примеру. Булка была словно только что выпечена, масло свежайшим, а подобной икры не продавали даже в Елисеевском магазине на улице Горького. 
Закусывая, Артем искоса изучал сидящего напротив. Лет пятидесяти. Лицо простоватое, курносый нос, кустистые седые брови, небольшие светлые глазки. Встретишь такого на улице – не обратишь внимания, а если и обратишь – сочтешь за немолодого работягу, любителя пивка и рыбалки. Кто он таков? Судя по всему – человек в немалых чинах. Похоже, это лицо Артем видел на экране телевизора или в кинохронике. Впрочем, скорее всего он ошибался. Просто похож на сотни и тысячи людей. Так сказать, собирательный образ простого советского человека. Но советский человек не пьет «Наири» и не закусывает его черной икрой. Если он, конечно, не житель солнечной Армении, он и не догадывается о существовании подобных напитков. 
Армении? Нынешний муж профессорши Ладейниковой армянин. Совпадение? Чепуха! Придет же в голову! 
– А теперь, – прожевав, заговорил Трофим Петрович, – расскажите мне, пожалуйста, все по порядку… 
– Что именно? – почтительно спросил Артем. 
– Все, начиная от этих византийских эмалей и кончая сегодняшним днем. Как все происходило. Ход поисков. Словом, до мельчайших подробностей… 
– Но это займет много времени… 
– Вы куда‑то торопитесь? 
– Нет, но… Возможно, мой рассказ покажется утомительным. Тем более с подробностями. 
– У нас достаточно времени… и коньяка, а добрая беседа – лучший отдых, говаривали в древности. 
– Тогда налейте еще, – расхрабрился Артем. 
– Вот такой подход мне нравится. С удовольствием… 
Выпив, Артем начал свое захватывающее повествование, в которое постарался уместить все перипетии последних дней. Когда пожилая женщина принесла электрический самовар, а следом сахарницу, чашки, вазочки с разными вареньями, он добрался только до событий, происходивших в Плутаеве. 
– Прервемся, – сказал хозяин. – Давайте еще по капле, а потом чаек. Цейлонский, между прочим. Но развес не какой‑нибудь уфимский или московский. Прямиком из Англии. Фирма «Липтон»! Слышали, наверное? А скажите, этот самый Соболев, учитель, он как поживает? 
– У меня сложилось впечатление, что неплохо. Как говорится, на своем месте. Увечье, отсутствие ноги, по‑видимому, вовсе не угнетает его. Самый уважаемый человек в этом городишке. 
– А карты? Не жалеет об их потере? 
– Есть немного. Все равно как если бы держал в руках замечательно интересную книгу, и вдруг ее у него отобрали. 
– Образное сравнение. Хорошо, слушаю дальше. 
Вдохновленный вниманием, а возможно, и угощением, Артем постепенно вошел во вкус. Речь его лилась все более свободно. Мало того, понемногу он стал жестикулировать и чуть не сбил стоявший на столе поднос. И вот что интересно: не опуская малейших деталей, вплоть до содержимого кабинета Соболева и описания экспонатов школьного музея, Артем почему‑то не упомянул о найденной собаке. То есть напрочь забыл. В битве на танцплощадке он приписал одержанную победу целиком собственной доблести, а инцидент на пустынном шоссе разрешился, по его мнению, за счет невероятной удачи. 
Однако активное махание руками, видимо, возымело на хозяина обратное действие. Он потребовал не просто подробностей, а восстановить ход событий до самых незначительных мелочей: когда его догнали грабители, сколько их было, через какое время появились военные… 
– Весьма странное происшествие, – заметил Трофим Петрович. – Прямо так‑таки взяли и расстреляли на обочине? 
– Клянусь. – Артем чуть не вскочил из кресла. 
– Ну, не надо, не надо… Верю. И все‑таки странно… В наше время… 
– Я сам пребывал в недоумении. 
– И какой же вывод вы сделали? 
Артем пожал плечами: 
– У нас во дворе живет отставной генерал. Он рассказал, что во время войны подобные факты имели место… 
– Но сейчас не война. А не могло это вам пригрезиться? 
– Пригрезиться?! До смерти не забуду, как звенели по асфальту стреляные гильзы! 
– Ну, хорошо, хорошо… Продолжайте. 
Рассказ про подвешенного за ногу старца, а потом про атаку мертвецов хозяин выслушал молча. Ни скептической улыбки, ни замечаний… Зато рассказ про профессоршу и ее служанку воспринимал с откровенной усмешкой. 
– Понравилась она вам как женщина? – поинтересовался Трофим Петрович. 
– Колоритная. 
– А ведь вы оказались недалеки от истины. Она – действительно ведьма. 
– То есть как? 
– Да очень просто. Ведьма. Или воображает себя таковой. Наслышан про нее. 
– Неужели? 
– Она, эта Ладейникова, руководит маленькой, но весьма элитарной секточкой дьяволопоклонников. Вы немало удивитесь, если узнаете, какие известные личности входят в ее состав. Так называемая интеллектуальная и культурная элита. Бесятся с жиру. А профессорша своего рода верховная жрица. Нужно сказать, эта шайка‑лейка существует довольно давно, лет сто, наверное, а может быть, и больше. Даже не верится, что она смогла выжить и пронести свое «учение» в кавычках сквозь лихолетье, но факт остается фактом. Время от времени они устраивают ночные бдения, смесь ритуалов черной мессы и шабаша. 
– Я не совсем понял. Что значит: «Существует сто лет…»? А Ладейникова как же… бессмертна, что ли? Она тут мне толковала про реинкарнацию, про Лукрецию Борджиа… 
– До бессмертия ей пока что далеко. – Трофим Петрович усмехнулся. – Просто секта, которую она возглавляет, имеет давнее происхождение и устойчивые традиции. Возможно, вы слышали, что в начале девятнадцатого века в России широкое распространение получило масонство. Проникло к нам оно значительно раньше, еще во времена Екатерины. Так вот, вместе с обычным масонством, которое в идейном плане активно подогревало будущих декабристов, появились и другие его ответвления, в которых оккультизму отводилась куда большая роль, например розенкрейцеры. Но процветало и вовсе мракобесие. Имелись оккультисты, поклонявшиеся сатане. Таких, конечно, было очень немного, но тем не менее они существовали. Нужно заметить, что и тут имело место прямое заимствование с Запада. В свое время при дворе Людовика Четырнадцатого культ сатаны вошел почти что в моду. Фаворитка короля мадам де Монтеспан практиковала бесовские оргии, привлекая к участию в них новых членов. Когда эти, с позволения сказать, «развлечения» стали известны Людовику, он приказал произвести расследование. Времена наступили относительно мягкие, к тому же в деле оказались замешаны весьма высокопоставленные персоны, и поэтому фактически никто не пострадал, хотя один из участников – бывший священник – попал в Бастилию. Так вот. Зерна, посеянные сатанистами, разлетелись по всей Европе. Достигли они и России. И здесь объявились почитатели черной мессы. Поскольку в России никогда не существовало инквизиции, а случаи сожжения за колдовство имели единичный характер, о сатанизме здесь и не слыхивали, тем более что обряды черной мессы напрямую восходят к католицизму, пускай и донельзя извращенному. Однако, несмотря на определенную веротерпимость тех лет, секты были отлично законспирированы. Чем они занимались? Главным для адептов черного культа были отнюдь не сексуальные оргии, а именно попытки установить связь с дьяволом. 
Артем громко засмеялся. 
– Вы это чему? – вскинулся на него Трофим Петрович. 
– В последнее время я столь много слышу о дьявольских кознях, – отозвался Артем, – что поневоле расхохочешься. Сначала этот полоумный Цесарский, потом профессорша, теперь вы… И в Плутаеве Соболев, кажется, что‑то толковал о нечистой силе. 
– Вот вы смеетесь… Это следует понимать так, что вы не верите?.. 
– Во что? 
– В бога, в дьявола… Какая разница. Это взаимосвязанные понятия. 
– Вы знаете, затрудняюсь с ответом. По правде говоря, не так чтобы очень… Возможно, конечно, некая сила и существует. Но где‑то там, далеко… – Артем сделал рукой округлый жест. – До людей этой силе и дела нет. Ведь если бы бог действительно существовал и любил людей, разве он допустил бы войны, эпидемии, а главное, несправедливость, являющуюся краеугольным камнем мироздания. Сильный угнетает слабого, богатый – бедного… Может, мои доводы примитивны и звучит это кощунственно, но я, откровенно говоря, не верю. 
– Так‑так. А вы крещены? 
– Нет. Папаша мой, погибший на войне, был партийным. Матушка тоже не больно религиозна. Так что я не охвачен таинством крещения. 
– Отлично. Еще вопрос: как у вас со здоровьем? 
– Вы случайно не в космос меня отправить хотите? 
– Почему именно в космос? – удивился Трофим Петрович. 
– На предмет исследования: есть ли бог? Ведь космонавтов, насколько я знаю, часто спрашивают, не встречали ли они сверхъестественных существ. Ангелов, к примеру… 
– Нет, в космос вас никто отправлять не собирается. И все‑таки в двух словах, каково ваше здоровье? 
– Можно сказать, железное. Болел, конечно, в детстве: корь… свинка. А так нет проблем. 
– Почему в армии не служили? 
– Плоскостопие. 
– Понятно, понятно… Полноваты вы несколько. 
– Питаюсь качественно. 
– И двигаетесь мало. 
– Я бы не сказал. За последние две недели… 
– Пьете? – перебил Трофим Петрович. 
– Выпиваю, конечно, но умеренно. 
– Наркотики? 
– Упаси боже! 
– С женщинами проблем нет? 
– То есть? 
– В физиологическом смысле… Хотя ладно. Почему до сих пор не женаты? 
– Вам не кажется, что вы вторгаетесь в интимные сферы? 
– Нет, не кажется! – Голос Трофима Петровича приобрел железные интонации. – Извольте отвечать! 
– Видите ли, я, можно сказать, еще не готов… Жена, дети… В принципе, я, конечно, не против. И возраст подходящий, мне уже тридцать. Но ведь свободы не будет! 
– Ах, вон как! Резонно. Значит, только из этих соображений? 
– Естественно, а каких же еще? А зачем вы, собственно, меня расспрашиваете? 
– Просто любопытство разобрало. 
– А меня вот интересует продолжение вашей истории. 
– Про дьяволопоклонников? 
– Точно. В частности, про Ладейникову. 
– А, да… Сами же меня своим смехом и сбили с нити повествования. – Интонации Трофима Петровича вновь стали мирными. – Короче говоря, в двадцатые годы девятнадцатого столетия имелись две секты. Одна в Петербурге, другая в Москве. Позже они слились в единую – московскую. Причина: последовавшие гонения. Царь Николай Первый, видимо, через Бенкендорфа узнал о существовании подобных структур. А он инакомыслия не приветствовал. Нескольких аристократов, членов сект, вызвали в Синод и пригрозили отлучением от церкви. Десяток‑другой человек из тех, кто попроще, сослали на поселение. А одного из руководителей, кстати, француза, хотя и состоявшего в русском подданстве, некоего де Ланкра, утверждавшего, что он потомок того самого де Ланкра, который в начале семнадцатого века прославился как гонитель на ведьм и автор объемистого тома «Tableau de l'inconstance des mauvais anges» («Описание непостоянства злых духов»), заключили в Шлиссельбургскую крепость. 
– Однако вы хорошо знакомы с сутью вопроса, – ввернул Артем. 
– Мой конек, – скромно заметил Трофим Петрович. – Интересуюсь данной темой, как ни странно, сызмальства. 
«А я тут каким боком? – подумал про себя Артем. – И при чем тут мое здоровье и семейное положение? Темнит что‑то этот дядька». 
– Так я продолжаю. Несмотря на преследования, секта благополучно дожила до начала двадцатого века. Сколько членов она насчитывала, точно не ведаю. Думаю, в разные периоды количество их колебалось от тринадцати (это тот минимум, ниже которого секта существовать не может) до тридцати‑сорока. Начало века становится благодатной почвой для секты. В обществе, особенно среди интеллигенции, растут мистические настроения. При дворе они прямо‑таки процветают. Из‑за границы прибывают зарубежные маги, в частности Папюс . Но и доморощенные кудесники не заставили себя ждать. Из мрака возникает гигантская фигура «святого черта» Распутина. Секта сатанистов переживает свои лучшие дни. Число членов постоянно растет. Как в былые времена, у нее появляются сторонники на верхних этажах власти: при дворе, среди аристократии… Секта, несомненно, имеет связи с Папюсом и французскими мартинистами , однако не разделяет идеи масонства, а заимствует у них лишь организационную структуру и некоторые ритуалы. Нужно отметить, что именно в те годы в секте наметился своего рода кризис. Истинные цели уступили место чувственным ощущениям, различным эротическим утехам вроде группового секса. Именно острота ощущений и поиски неизведанных наслаждений и привлекали в секту неофитов. Члены секты имитировали шабаши со всеми их атрибутами, практиковали черные мессы… Отголоски подобных настроений присутствуют в тогдашней литературе, например, в книге Сологуба «Мелкий бес», а в еще большей степени в его же романе «Творимая легенда». Однако пришла революция, и вся эта нечисть сгинула вместе со старым строем. – Трофим Петрович назидательно поднял указательный палец кверху. – Но, к сожалению, не полностью. Остались отдельные недобитки. Конспирировались очень удачно… Вековые, знаете ли, традиции. Впрочем, не у них одних. Масонство различных направлений просуществовало в СССР до конца двадцатых годов, а потом было разгромлено нашими доблестными чекистами. – Во фразе про чекистов не прозвучало ни малейшей иронии. – Несмотря на глубокую конспирацию, выявили, а затем пересажали и наших сатанистов. От «рентгеновского луча» органов укрыться невозможно. Но вот, поди ж ты, эта зараза появляется, как плесень, буквально ниоткуда. Кто‑то вернулся из лагерей и опять за старое… Казалось бы, какие сейчас могут быть оккультисты? Жизнь вон какая наступает. Ан нет! Им подавай противоестественные забавы. Понятное дело, настоящий советский человек, тем более рабочий парень, ни в какие секты завлечен быть не может.
– А кто может? – полюбопытствовал Артем.
– Подонки, – четко и быстро сформулировал Трофим Петрович. – Не нашего поля ягоды. Взять хотя бы эту Ладейникову. Кто она такая? Тунеядка с сомнительными связями. Ни дня в жизни не работала. Вначале состояла на иждивении своего мужа, старика профессора, а когда он перестал ее устраивать, сжила его со света. Да‑да, именно так! Не делайте круглые глаза. Факт преступления, правда, не доказан, но лишь потому, что у Ладейниковой обширные связи, и дело удалось спустить на тормозах. Потом она связалась с этим Вартаном. Крупный спекулянт, контрабандист, у органов на его счет не имеется сомнений. И тоже оказалась на его содержании. Уголовщина уголовщиной, на это есть милиция, но тут уже попахивает идеологической диверсией. Вы даже не можете себе представить, что творится на этих, с позволения сказать, бдениях козлиной секты.
– Почему козлиной? – удивился Артем.
– Они поклоняются козлинорогой голове, – захохотал Трофим Петрович. – Видно, представляют дьявола именно таким образом. Дьявол, по их мнению, – козел! Ну, можно ли представить что‑либо нелепей. Так вот. С этими господами пора покончить. Пока в рядах козлиной шатии состоит кучка похотливых перерожденцев, именующих себя сливками культурной элиты, еще бы ничего, а вдруг они доберутся до молодых, неиспорченных умов?
«Эге, – сообразил догадливый Артем. – Теперь понятно. Он желает приспособить меня для ликвидации этой зловредной секты. Так сказать, использовать в качестве подсадной утки».
– Но не доберутся! Не удастся! Поставим заслон!
Казалось бы, Трофим Петрович говорил уверенно и резко, и слова, произносимые им, звучали веско и серьезно, но наш герой, поднаторевший в общении с людьми и обладавший определенной проницательностью, ощущал скрытую фальшь. Особенно после слов Трофима Петровича про козлинорогую голову. Вот тут смех хозяина дачи выглядел вполне естественным. Но слова про идеологическую диверсию явно прозвучали фальшиво.
– А скажите, – спросил Трофим Петрович, наполняя свою чашку из самовара, – как получилось с этими картами?
– Дамочка, Ладейникова то есть, принялась мне угрожать, – охотно стал делиться Артем. – Верни и верни эмали… А как я их верну, если они проданы. Так не делается. А потом я подумал: заберу у старика Колычева хотя бы коробку. Дальше разберемся. Может, найду нечто похожее. Приехал к старику… ну, я вам рассказывал… Смотрю, висит… Жуть! Коробка рядом. Пустая, естественно. Взял я ее, и показалось: что‑то уж больно тяжела. Вскрыл. Там шкатулка с картами. Тут меня осенило. Не ее ли профессорша ищет? Поехал к ней. Вновь угрозы. Говорит: «Вартан тебя за эмали замочит». Ведь сама же и отдала! Я ей: «Может, ты карты ищешь?» У той глаза прямо распахнулись. Понял: попал в точку. Решил: отдам ей, а то потом не отвяжешься.
– Но, по‑моему, карты вы обещали добыть для Ивана Николаевича?
– Правильно! – горячо заговорил Артем. – Правильно, дорогой товарищ! Но мы с ним договаривались не о том, что я принесу ему карты, а о том, что узнаю их местонахождение. Вот я и узнал. И при этом проделал огромную работу. С опасностью для жизни, между прочим.
– Ценю, – отозвался Трофим Петрович. – А чай‑то остыл.
– Я только не совсем понимаю, что это за карты? Почему им придается такое значение?
– Видите ли, эти карты, называемые Таро, имеют очень древнее происхождение и удивительную историю. По преданию, их изготовил сам Люцифер.
– Мне об этом известно, – похвалился осведомленностью Артем. – Рассказывал один из их прежних владельцев, некий Марк Соломонович Цесарский.
– Это еще кто такой?
– А я думал, вы знаете. Во всяком случае, я докладывал Ивану Николаевичу… В Праге карты сначала попали к Соболеву…
– Так!
– Потом Соболев в госпитале подарил их своему лечащему врачу, этому самому Цесарскому. А тот вовсе не знал, что это за карты. Просто они ему понравились: красивые, старинные, и все такое… Однако, видимо, от этих карт действительно исходит некая эманация…
– Эманация? Вы что же, знакомы с учением гностиков?
– Незнаком, но слово это, по‑моему, употреблял Цесарский, и, насколько я понимаю, означает оно некую позитивную энергию, влияющую на человека. Короче говоря, под действием этих, как он выразился, «волшебных карт» с ним стали происходить странные изменения, приведшие его в конце концов в сумасшедший дом.
– Расскажите мне подробно о беседе с ним. Постарайтесь как можно точнее воспроизвести, что конкретно он говорил.
Артем, запинаясь и перескакивая с места на место, стал вспоминать детали разговора.
– Теперь многое становится понятным, – заметил Трофим Петрович после того, как Артем кончил.
– Что именно? – полюбопытствовал наш герой.
– Чуть позже. А сейчас опрокинем по рюмашке, как говаривал один знакомый кавалерист. Вот теперь – порядок. Вы, пожалуйста, закусывайте, Артемий. А чаек мы сейчас подогреем… Так вот, – продолжил он, – давайте попробуем построить логическую цепочку. Значит, карты у Цесарского похитили. И кто, вы думаете, это сделал?
– Откуда я знаю?
– Да этот Смольский, а кто же еще! Знаток древних книг. Личность широко известная в определенных кругах.
– Я тоже о нем много слышал, – ввернул Артемий.
– Вот видите. Антиквар, великий эрудит с энциклопедическим умом… Но это, как говорится, видимая часть айсберга. А вообще‑то он был оккультистом. И возглавлял… Ну, договаривайте. Что он возглавлял?.. – как учитель у школьника, спросил Трофим Петрович.
Артем в недоумении развел руками:
– Наверное, библиотеку или музей?
– Какой там музей! Именно он и руководил сектой сатанистов!
– Ничего себе! – с деланым удивлением воскликнул Артем, хотя ему было глубоко наплевать на всю эту чертовщину.
– Именно так! – воскликнул Трофим Петрович и в явном волнении поднялся из кресла. – Теперь все встает на свои места. Этот Смольский знал о силе карт и о возможностях, которые они открывают. Но, кроме этого, ему было известно об их, как вы выразились, «эманации». То есть о разрушительной силе, которую они излучают. Поэтому до поры до времени он их спрятал, но так хитро, что просто диву даешься. Вот уж был мудрец! Во‑первых, это же надо додуматься, он затолкал их в коробку с христианским иконами, да не простыми, а древними! Для чего? Совершенно понятно: создал своего рода экран, чтобы ослабить воздействие карт на окружающих.
«Эге, – вспомнил Артем, – и Колычев в своем письме высказал подобное предположение».
– Затем отдал коробку на хранение.
– Но Смольский жил в Ленинграде, а эмали я купил в Москве у старухи. Даже дома у нее побывал. Она рядом с гостиницей «Минск» живет. И на сатанистку вовсе не похожа. Древняя, замшелая бабка…
– Подальше положишь – поближе возьмешь, – наставительно произнес Трофим Петрович, подняв указательный палец. – Именно в этом и заключался его замысел: спрятать карты так, чтобы их никто прежде времени не отыскал.
– Думаете, он сам залез в квартиру Цесарского? – в сомнении спросил Артем.
– Зачем сам? Нанял кого‑нибудь… Цесарский ведь жил в Москве, и бабка, у которой вы купили эмали, – тоже в Москве. Смольский не решился везти карты в Питер…
– Правильно! А убил его, по‑вашему, кто?
– Вот уж этого я не знаю, даже предположений никаких на этот счет…
– Вы хотите сказать?!
– Ну‑ну?..
– Уж не Ладейникова ли?
– Верно, Артемий. Именно о ней я и подумал.
– У вас имеются доказательства?
– Прямых, конечно, нет. Но все указывает на нее. Он верховодил в сатанинской секте, а эта дама была у него своего рода подручной. Но ей страсть как хотелось стать первым лицом. И тут Смольский начинает развивать тему карт. А они для сатанистов – святыня. Как же – сам Люцифер изготовил. Смольский утверждает, что знает, где они находятся. Дамочка и так и эдак: мол, откройтесь! Но он, естественно, до поры до времени молчит. И правильно, заметьте, делает. Эта Ладейникова все прикинула… И решила! Коли у Смольского появятся карты, то тогда его авторитет и вовсе взлетит до недосягаемых высот. Так не доставайся же ты никому! И она устраняет конкурента, так и не узнав, где находятся карты. Потом коробка с эмалями случайно попадает к вам. Вы относите ее Ладейниковой, вернее, ее новому мужу Вартану, и продаете… А вскоре, узнав, что Вартан сидит, и считая, что продешевили, вы идете к ней и выцыганиваете коробку назад. И тут Ладейникова поняла, что сделала огромную глупость. Сначала она постаралась вернуть коробку миром. Видя, что не получается, устроила на вас нападение, ну и так далее…
– Все выглядит довольно логично, – рассудительно заметил Артем. – Но если она знала, что внутри коробки спрятаны карты, то почему не изъяла их, когда эмали находились у нее? А если узнала про карты уже после того, как продала коробку мне, то, спрашивается, от кого? Ведь, следуя ходу ваших мыслей, кроме Смольского никто об этом не знал! А Смольского нет в живых. Допустим, ей сообщил об этом старец Колычев. Да, собственно, так оно и есть, но ведь о них она узнала уже после того, как стала требовать вернуть ей эмали. Нет, тут явная нестыковка в умозаключениях. Я всегда считал, что ей нужны именно эмали, вернее, одна из них. И причина этому – ее высокая стоимость. Чисто меркантильный расчет. А сказал Ладейниковой про стоимость эмали Вартан, когда она ходила к нему на свидание в Бутырку. Так, во всяком случае, она сама объясняет собственное поведение. Движет всей этой суетой обычная жадность. А карты?.. Я, честно говоря, не верю в их волшебную силу. Мне тут этот Цесарский плел… Мол, карты изготовлены чуть ли не из человеческой кожи… Каких‑то страшных грешников… Чепуха! Конечно, карты действительно старинные и очень ценные, конечно, они производят сильное впечатление… Но и только!
– Вот так считаете? – быстро спросил Трофим Петрович.
– Ну да.
– Хорошо. У вас будет шанс убедиться в силе карт. И очень скоро.

Глава 16
ЧЕРТОПЛЯС

Это обряд, который можно видеть только в одной Москве и притом не иначе как при особом счастии и протекции.
Николай Лесков «Чертогон» 

Артем проснулся и обнаружил, что лежит на широкой просторной кровати. Под ним мягчайшая перина, а укрыт он пуховым одеялом, легким и замечательно теплым. Он обвел глазами стены комнаты, в которой находился. Все в коврах… По крыше дома барабанил дождь, за окном – хмурое серое утро, а может, и день. Он вспомнил о ночной беседе с непонятным Трофимом Петровичем. Икра, коньяк… Кажется, они допили бутылку. А потом?.. Да, конечно! Трофим Петрович настоятельно предложил ему остаться. Время позднее, на дворе непогода, машины, чтобы отвезти его в Москву, под рукой не имеется…
– А завтра видно будет. – Заключительные слова хозяина Артем запомнил хорошо. Что значит: «видно будет»? Его что же, собираются держать тут взаперти? Но зачем?!
Дверь чуть приоткрылась. В образовавшуюся щель заглянула давешняя пожилая женщина, подававшая на стол.
– Проснулись? – поинтересовалась она, увидев, что Артем лежит с открытыми глазами. – Сейчас подам завтрак. Вы предпочитаете чай или кофе, а может быть, какой‑либо фруктовый сок?
– Не нужно беспокоиться, – поспешно отозвался Артем.
– Вам сюда принести или спуститесь? – не обращая внимания на замешательство нашего героя, продолжала женщина. – Наверное, лучше сюда. А уж потом умоетесь. Так какой напиток вы предпочитаете с утра?
Артем понял: возражать бесполезно.
– Кофе, – смущенно буркнул он.
Через пять минут женщина явилась снова. На этот раз она несла перед собой поднос странного вида. Довольно большой, вытянутый и снабженный двумя невысокими подставками‑ножками.
– Облокотитесь, пожалуйста, на спинку, – вежливо попросила женщина, а когда Артем выполнил требуемое, поставила поднос прямо на кровать, поперек лежащего.
До сих пор наш герой смутно представлял, как это подают завтрак в постель. Это мероприятие представлялось ему довольно громоздким и негигиеничным. И только теперь он понял: ничего страшного тут нет, а, напротив, все вполне изысканно.
– Век живи, век учись, – произнес он вслух, разглядывая принесенные кушанья.
– Вы уж извините, – просительно произнесла остановившаяся в дверях женщина, видимо, восприняв его слова как проявление недовольства. – Не согласовала с вами… Подала то же, что и хозяину.
– Что вы!.. – всполошился Артем. – Все просто замечательно!
Он еще раз окинул взглядом обильную снедь. Несколько ломтиков ветчины, нарезанный сыр, два яйца, масло, немного икры, пирожное с кремом и большая чашка дымящегося кофе.
– Яйца всмятку, – сообщила предупредительная женщина.
Обычно нагловатый Артем почему‑то растерялся.
– Спасибо, – только и сумел произнести он.
Еды, даже по понятиям избалованного Артема, было с избытком. Он кое‑как справился с яйцами, отметив, что сварены они именно так, как он любил, – «в мешочке». Съел ветчину, икру, откусил от пирожного… Слишком плотно для завтрака.
Через полчаса явилась пожилая женщина. Взяла поднос, сообщила, что ванная комната напротив. Артем отправился умываться. Ванная была под стать всему остальному. Сверкающая белизна кафеля, хром и никель кранов и труб… Цивилизация!
Пока Артем приводил себя в порядок, один вопрос неотступно занимал его мысли: кто же все‑таки хозяин этого великолепия и, главное, чего он хочет от него? Но каков прием! По высшему разряду, словно он – крупный сановник или даже принц. Нет, простого «доставалу», пусть даже со сверхспособностями в своей сфере, так принимать не будут. Значит, ждут от него чего‑то еще. Интересно, чего?
Умывшись, он вернулся в комнату, в которой ночевал. В глаза бросилась собственная одежда, лежавшая поверх уже застеленной кровати. Вещи были вычищены и выглажены, а когда Артем стал надевать рубашку, понял – она выстирана. Надо же!..
Артем выглянул в окно. Сквозь сетку дождя он различил, что дом стоит среди громадных сосен. Деревьев было немного, но они производили впечатление, поражая своей высотой и мощью. Солидное место для солидных людей. Меж сосен росла некошеная трава, теперь прибитая дождем. И только затесавшийся в это аристократическое место громадный куст лопуха горделиво высился среди поникших ромашек и пижм.
Казалось, в доме было совсем пусто. Хозяин не показывался, пожилая женщина (кстати, кто она: служанка или экономка?) – тоже. Артем прошел по застеленному ковровой дорожкой коридору и очутился перед красивой дубовой лестницей, ведущей на первый этаж дома. Он спустился и оказался в той самой комнате, где стоял аквариум. Здесь тоже никого не было. Артем взглянул на часы. Десять. Что делать дальше? Он опустился в кресло перед аквариумом и стал наблюдать за рыбками, безмятежно плававшими среди водорослей и лежавших на дне живописных камней. Когда‑то в детстве у него тоже имелся аквариум, естественно, несравнимый с этим – стеклянная банка вместимостью с ведро, в которой плавала стайка гуппи да одинокая золотая рыбка. Аквариум скоро надоел, золотая рыбка сдохла, а плодившихся со страшной скоростью гуппи Артем безжалостно выплеснул в большую лужу возле барака. Теперь, когда он разглядывал роскошных вуалехвостов и телескопов, в памяти всплыли картины детства. Как в той же луже с помощью марлевого сачка ловил всякую водоплавающую дрянь, именовавшуюся дафниями и циклопами, но кроме головастиков ничего из грязной воды не извлекал.
«Плавают рыбы, – вспомнил он рассуждения Трофима Петровича, – и даже не задумываются, что рядом другая жизнь. Кто сыплет им корм, кто зажигает свет…»
Вскипали и лопались на поверхности воды пузырьки воздуха, нагнетаемого компрессором, крупный телескоп подплыл к самому стеклу и, казалось, рассматривал Артема своими громадными глазами‑фарами…
Неожиданно нашему герою пришло на ум глупейшее сравнение. Рыбка похожа на исчезнувшего пса‑сенбернара. Она так же внимательно и пристально смотрит на хозяина, словно ждет от него приказаний.
Артем помотал головой, отгоняя наваждение. Золотая рыбка вильнула пышным хвостом и скрылась в зеленоватых глубинах.
Наш герой созерцал подводный мир еще с полчаса, потом ему это надоело, и он отправился на поиски людей. После долгих скитаний экономку (или служанку) он все‑таки обнаружил. Звали ее, конечно же, Марьей Ивановной. Марья Ивановна сообщила, что хозяин уехал в Москву и приказал непременно дождаться его. К услугам Артема библиотека, бильярд…
– Обед в любое время, хоть сию минуту… Можете погулять, если не боитесь дождя, – добавила Марья Ивановна. – Зонт я вам выдам. Или музыку послушайте… Пойдемте в библиотеку.
Библиотека оказалась просторной комнатой, стены которой составляли стеллажи с книгами. Между стеллажами висели гравюры, по виду весьма старинные. Артем присмотрелся. Пара офортов Гойи из серии «Капричос» – испанские ведьмы. Еще несколько гравюр неизвестных Артему авторов изображали застенки инквизиции, костры аутодафе, шабаши, как их представляло воображение художника. Взгляд Артема переместился на книги. Русская классика в дореволюционных изданиях. Причем редкостных. Вот хотя бы юбилейное собрание сочинений графа Льва Толстого. Сафьяновый переплет с металлическими накладками выглядит весьма впечатляюще. Дальше справочные издания. С достоинством поблескивает позолота корешков «Брокгауза и Ефрона», несколько проще выглядит энциклопедический словарь «Гранат». Солидными глыбами высятся тома советского периода.
А вот и иные книги. Громадная Библия с иллюстрациями Дорэ. Несколько массивных инкунабул в черных переплетах. Древние книги самых разных форматов.
Взгляд Артема полз по корешкам. Он не был специалистом по книгам, но в стоимости их прекрасно разбирался. Рука вытащила первый попавшийся том. Колен де Планси «Dictionnaire infernal», издана в Париже в 1863 году, с иллюстрациями Жалю. Книга насыщена фантастическими рисунками, изображающими многочисленных демонов ада. Или вот знаменитый «Malleus Maleficarum» – «Молот ведьм», авторы Шпренглер и Инститорис. Позднее французское издание, отпечатано в Лионе в 1669 году.
«Надо понимать, – смекнул Артем, – большинство этих книг – труды по демонологии. Странное увлечение у здешнего хозяина». Кто же он все‑таки такой? Собиратель древностей? Но тогда как объяснить его разговоры про сектантов? Сотрудник органов в высоких чинах? Но Артем до сих пор не слышал, чтобы органы охотились за нечистой силой.
Наш герой обвел взглядом собрание, по обыкновению прикинул цену. Вместе с гравюрами выходила весьма приличная сумма. «Живут же люди! – с завистью подумал он. – А тут крутишься, вертишься… А наживы – с гулькин нос».
На специальной тумбочке стоял большой магнитофон. «Грюндиг» – опять же… Артем повернул ручку. Из динамика полились какие‑то унылые органные раскаты. Тьфу ты, пропасть! – чуть не сплюнул Артем. Он еще немного побродил по библиотеке, рассматривая корешки книг. Вся эта зловещая дребедень его нисколько не интересовала. Вернее, интересовала лишь с точки зрения наживы. Где‑то в самом низу, чуть ли не у пола, взгляд наткнулся на ряд пестрых корешков. Артем потянул одну книгу. Эх, черт, иностранная… На обложке полуголая красотка с пистолетом. Вот это дело! Ян Флеминг, вспомнив английский, прочитал он. «Octopussy». Что бы это значило? «Продолжение историй о Джеймсе Бонде», – перевел броский анонс на обложке. Можно попробовать почитать… Хотя нет, придется напрягать мозги, вон даже название толком перевести не может. Знание языка у него далеко не отличное. Лучше что‑нибудь отечественное… А это что? Ба, Лев Овалов! То, что нужно. Артем взял книжку и пошел в отведенную ему комнату. Там он улегся прямо поверх покрывала и приступил к чтению.
Но то ли монотонный шум дождя, то ли похождения придурковатого майора Пронина подействовали на него усыпляюще: глаза нашего героя сомкнулись, книжка упала на пол, и он отключился.

Проснулся Артем от осторожного прикосновения к плечу. Открыл глаза. Перед ним стояла Марья Ивановна.
– Хозяин требует, – шепотом произнесла она.
– Ну, наконец‑то, – отозвался Артем. Он поднялся с кровати, сонно потер глаза.
– Идите умойтесь, – посоветовала экономка.
– А скажите, Марья Ивановна, вот ваш хозяин… он, собственно, кто?
Женщина удивленно и внимательно взглянула на него.
– Как это кто? Трофим Петрович?.. Он… – Тут Марья Ивановна вдруг осеклась, отвела глаза в сторону. – Пожалуйте в ванную комнату.
«Не желаешь говорить, ну и ладно», – подумал Артем. Он плеснул в лицо пару горстей холодной воды, утерся махровым полотенцем и пошел вниз.
Трофим Петрович сидел в кресле перед аквариумом и читал «Правду». Увидев нашего героя, он отложил газету и поднялся.
– Ага, Артемий! Вот вы‑то мне и нужны. Собирайтесь, и в путь! Марш, марш вперед, труба зовет! Отправляемся сражаться.
– С кем, интересно?! – изумился Артем.
– С ветряными мельницами. С крошечными такими ветрячками, возомнившими себя великанами. Но я – не Дон Кихот. Меня не проведешь. Видывал много всяких оборотней на своем веку. А век‑то у меня о‑го‑го какой долгий!
Артем с сомнением посмотрел на Трофима Петровича. По виду ему никак не больше шестидесяти.
– Вот, берите, – хозяин протянул Артему ружейный чехол, по весу явно с содержимым.
– Мы что же, на охоту едем? – вытаращил глаза Артем.
– Можно и так сказать. На охоту и ловитву, как выражались древние персы. Рога трубят, кони бряцают сбруей… Марья Ивановна – припасы?
– Давно приготовлено, хозяин. Вот, пожалуйста, – она протянула Трофиму Петровичу объемистый рюкзак.
– Все положили? – Голос Трофима Петровича построжал.
– Укомплектовала согласно письменному реестру.
– Отлично. И рюкзачок прихватите, Артемий, – распорядился хозяин. Чувствовалось, что он привык командовать. – Теперь подумаем о вашей экипировке. Так, кожаная куртка… Неплохо. Но вот рубашка… Нужно бы свитер. Брюки… Не пойдет! Обувь… Тем более. Марья Ивановна, выдайте этому молодцу кофту, какие‑нибудь подходящие штанишки и сапоги.
– Но, Трофим Петрович!.. – запротестовал было Артем.
– Никаких «но»! Едем далеко, погода скверная… И на головку ему кепчонку подыщите, – крикнул Трофим Петрович в спину удаляющейся экономке.
Вскорости добрая женщина вернулась, таща в руках ворох одежды. Только свитеров было три штуки. Артем выбрал темно‑серый грубой вязки, с воротником под самое горло. По привычке взглянул на лейбл. Исландский. Вещь! «Штанишки» оказались отличными, «штатскими» джинсами «Super Rifle», а ковбойские сапожки и вовсе мечта: высокие кожаные голенища раструбами, скошенный каблучок, острые носы. Сапоги были слегка поношены, хотя, возможно, изначально имели такой вид. Довершала обмундирование кожаная кепка.
– Переодевайтесь, Артемий, и в путь.
Наш герой натянул выданные вещи, оказавшиеся ему в самую пору.
– Орел! – одобрительно заметил Трофим Петрович, оглядев Артема. – Боец невидимого фронта. За мной, юноша!
Они вышли из теплого дома под низкое, истекающее старческой слезой серое небо. К изумлению Артема, у порога дома стоял неказистый горбатый «Запорожец».
– На нем поедем?
– Ага. Садись вперед, а ружье и рюкзак брось назад.
Артем оглядел помятые, а местами и ржавые бока «Запорожца», потом перевел взгляд на хозяина, но задавать вопросы насчет столь странного для подобного человека средства передвижения не стал. Вместо этого он уселся на переднее сиденье. Рядом опустился Трофим Петрович, завел двигатель, и машина, зашуршав гравием, медленно выехала с территории дачи.
– Куда едем? – осторожно поинтересовался Артем.
– О! А я и не сказал, – отозвался Трофим Петрович. – В престранное место – замок Князя тьмы.

Первой неожиданностью, с которой столкнулся Артем, оказалось поведение «Запорожца». Нужно сказать, обладатель «Волги» относился к этой разновидности легковых автомобилей с полным презрением. «Консервная банка» – было одним из наиболее мягких и приличных обозначений этой модели. Помимо формы, вызывал смех и звук, издаваемый «Запорожцем» во время движения. Тарахтение двигателя с воздушным охлаждением напоминало усиленный во сто крат стрекот швейной машинки. К удивлению Артема, в данном автомобиле ничего подобного не наблюдалось. Мотор работал мягко и почти бесшумно, однако в его приглушенном урчании ощущалась огромная мощь. Вторым обстоятельством, вызвавшим удивление опытного автомобилиста, был сам ход машины. Артему пару раз пришлось передвигаться на чуде украинского автомобилестроения. На ухабах шустрый «Запорожец» подскакивал, как резиновый мячик. Но машина, которой управлял Трофим Петрович, вела себя иначе. Ход ее был настолько мягок, что Артема поначалу стало укачивать. Казалось, он находится в люльке, плавно покачивающейся в такт движению. И третье, что повергло Артема чуть ли не в ступор: Трофим Петрович достал из бардачка плоскую коробочку, напоминающую пачку сигарет, извлек оттуда еще более плоскую штуковину, сунул ее в щель на передней панели и нажал кнопку.
Грянуло так, что Артем подпрыгнул, больно ударившись о потолок адской машины. Раскаты органа неслись со всех сторон.
– Что это?! – возопил наш герой.
– Бах, – последовал односложный ответ.
– Нет, я спрашиваю не о композиторе… Это магнитофон?
– Естественно. Добротная стереосистема японской фирмы «Сони».
Артем читал о компактных стереомагнитофонах, в которых используются совершенно новые по устройству кассеты, но видеть, а главное, слышать их ему еще не приходилось.
Насладившись произведенным эффектом, Трофим Петрович приглушил звук и поддал газу. Машина помчалась как стрела. Миновали проселок и выскочили на шоссе. Артем взглянул на стрелку спидометра. Ого – 120! Ничего себе прет! Вот тебе и «консервная банка». Он присмотрелся к самому делению и от изумления приоткрыл рот. Конечной на шкале скорости была цифра 250 км. Как это понимать?
Машина бежала на удивление мягко, и на скорости в сто двадцать километров двигатель работал безо всякого напряжения, а кузов не дрожал словно в лихорадке.
– А вот скажите, Трофим Петрович, – осторожно начал Артем, – машинешка ваша какая‑то странная…
– То есть?
– По виду вроде «Запорожец», а на деле?..
– И на деле «Запорожец», только несколько модернизированный.
– Несколько?! По‑моему, родной тут только кузов, да и то сомнительно. Здесь все чужое, начиная с двигателя и кончая сиденьями. Судя по спидометру, эта колымага развивает скорость до двухсот пятидесяти… Неужели правда?
Трофим Петрович чуть придавил педаль газа, и машина, урча, стала набирать еще большую скорость.
– Наверное, не стоит рисковать, – с легкой опаской заметил Артем. – Асфальт мокрый.
– Резина стоит специальная, – спокойно сообщил Трофим Петрович. – Против скольжения…
– А ваша машина случайно не летает?
– Знаете, пока нет. Но я подумываю об этом, – вполне серьезно ответил Трофим Петрович. – Собственно, это не так уж и сложно. Двигатель достаточно мощный…
– Шутите?
– Отчего же… Нравится «коробушка», как я ее называю?
– Класс! – совершенно искренне отозвался Артем.
– Воплощена собственная задумка. Конечно, колдовал над ней не я. Действительно, только кузов родной, а все остальное с миру по нитке. Хотя и кузов, естественно, усилен. Двигатель специально заказывался на заводе «Фольксваген»… Разумеется, он не от стандартной машины. Все остальное частью английское, частью американское… Второй такой машины в природе нет.
– Но почему она имеет такой непрезентабельный вид?! – воскликнул Артем. – Вон даже ржавчина на боках.
– Имитация. А неприглядно выглядит?.. Для маскировки, само собой. Конечно, можно было бы видоизменить и «Чайку» или, того проще, бронетранспортер. Но для чего? На «коробушку» никто не обращает внимания. Мне время от времени приходится выполнять ответственные поручения партии и правительства, вот для этой цели она и создана.
– И сейчас мы едем на выполнение подобного поручения? – недоверчиво спросил Артем.
– Что‑то вроде того. Только это скорее моя собственная инициатива. Открою вам свою задумку. Я хочу покончить с этими дурковатыми сатанистами, которых возглавляет красотка Ладейникова… Одним щелчком…
Артем представил этот щелчок и притих.
– И вот настал решительный момент… – пропел Трофим Петрович после паузы. – Сейчас она получила карты и решила, идиотка, продемонстрировать их возможности придурковатым сподвижникам. У этой компании есть местечко, где они справляют свои собачьи свадьбы. Можешь себе представить!
– Вы его имели в виду, когда говорили о замке Князя тьмы?
– Вот‑вот. Именно. И ты знаешь, это место действительно связано с проделками нечистой силы. Когда‑то в стародавние времена в этом доме располагалась помещичья усадьба. И хозяин поместья, родовитый, к слову сказать, дворянин, увлекался черной магией. Все искал формулу, с помощью которой можно заставить дьявола служить себе.
– У него тоже имелись эти карты?
– Нет. Он использовал каббалу. Экспериментировал с буквами. Согласно преданию, знающий подлинное имя их сатанинского величества мог повелевать темными силами. У него имелись пластинки из слоновой кости. На каждой выгравирована буква. И греческие литеры, и еврейские, и латинские… И вот он ночь за ночью переставлял их. Словно головоломку решал. Знал только, что в слове заветном должно быть тринадцать знаков… Ничего у него не получилось.
– А что, и таким способом можно вызвать злого духа? – полюбопытствовал Артем.
– Способов‑то много, да знают их немногие. Так вот. Ничего у этого помещика не вышло. Помер. И вот что самое странное. После его смерти объявился некий дальний родственник. Внучатый племянник или кто‑то вроде этого… И можешь себе представить, быстро разобрался с головоломкой. Каково?!
– Неужели вызвал дьявола?!
– Вроде того. Совершенно случайно сел дядины пластинки раскладывать… Хотя, конечно, в этой сфере не бывает ничего случайного. Вообще, широко известная история. Даже в русской литературе нашла отражение.
– И что потом было?
– Вначале ему, как говорится, «масть повалила». Что ни захочет, все исполняется. Денег сколько угодно, женщины любые… Ну и пропал!
– То есть?
– Скажем так, надорвался от обилия впечатлений. С ума свихнулся, залез на Сухареву башню. Когда‑то в Москве такая имелась. И бросился вниз. А почему на Сухареву? Потому что, по легенде, в ее стенах была спрятана Черная книга. Вот он эту книгу все и искал, а когда не нашел, то и бросился вниз.
– Зачем же ему эта книга была нужна?
– Вот уж не знаю.
– Похоже на русские народные сказки в записи Афанасьева.
Трофим Петрович пожал плечами.
– Я в эту чертовщину не верю, – сообщил Артем.
– Миллионы людей не верят…
– Так вы хотите сказать, дьявол существует?!
– Дорогой мой Артемий. Я вообще не собираюсь ничего утверждать. Что значит: веришь – не веришь?.. Вера – это убежденность! Бездоказательное принятие каких‑либо утверждений. Марксистско‑ленинская философия отрицает существование бога, а значит, и дьявола. А коли так, значит, их и нет. Все очень просто. Вот поэтому мы и едем, чтобы разогнать секту дьяволопоклонников.
– Но ведь вы только что рассказывали о человеке, сумевшем наладить связь с сатаной.
– Бабьи выдумки. Народный фольклор.
– Послушайте, а зачем я вам понадобился? – не отставал Артем.
– Да просто для компании. Неужели вам не интересно?
– Интересно, конечно… Но лучше бы я сидел дома, – откровенно закончил Артем.
– И это нынешняя молодежь, – хмыкнул Трофим Петрович. – Инфантильная, ничем не интересующаяся, предпочитающая приключениям застойное бытие. Мне становится тревожно за судьбу родины. Впрочем, будем надеяться, что подобных вам типов не так уж и много.
Артем обиженно надулся.
– Да ладно, Артемий, я пошутил. Не делайте из мухи слона. Любуйтесь лучше пейзажами Подмосковья.
Наш герой глянул в окошко, но никаких особенных красот не узрел. Мокрые березы, листва которых уже не выглядела столь нарядно, временами унылые деревеньки, городки с неизменными колокольнями и куполами, возникшие еще при Всеволоде Большое Гнездо или Иване Калите…
– Неужели дом сохранился, как вы говорите, с незапамятных времен? – поинтересовался Артем.
– Где сектанты гужуются? Сохранился, и неплохо. Там разместился Дом творчества. Не помню чей. Не то писателей, не то композиторов, а может, и работников советского цирка. Уютненькое такое местечко. Терем‑теремок. Тук‑тук. Кто в тереме живет? А обитают там… лихие людишки.
– Но как же так?! – не отставал Артем. – Ведь Дом творчества не капище какое‑нибудь, не пещера… Есть администрация, да, в конце концов, отдыхающие… Они‑то куда смотрят?
– Да в ту же сторону и смотрят. Одна шатия. Вы, Артемий, несколько наивны. Все, как говорится, схвачено, за все заплачено… В данном случае секта – не кучка жалких старушек‑трясучек. Это уважаемые люди, мастера искусства и культуры. Я допускаю, что для подавляющего большинства членов секты все эти потусторонние игрища лишь щекочущая нервы забава. Они обладают определенным влиянием и могут, по собственному разумению, многое себе позволить… Вот тут‑то и зарыта собака. Они в силу собственной распущенности могут себе это позволить, а вот мы им – нет! Пора, Артемий. Они нечистого и в прессу протащили.
– То есть как?! – изумился Артем.
– Решили напечатать роман про дьявола.
– Ничего не пойму. Какой роман?! Неужели в нашей стране разрешили писать романы про сатану?!
– То‑то и оно‑то. Был такой писатель – Булгаков. Не слышали?
– Не приходилось.
– Нынче совсем забытый. Творил в двадцатых‑тридцатых годах. Белогвардеец недобитый, хотя и небесталанный. Так вот. Кропал он разные пьески, повестушки фантастические, в которых открыто глумился над советской властью.
– И его не посадили?
– Как ни странно, нет. Так вот. Задумал он роман о проделках нечистой силы в городе Москве. Мало того что задумал, так и написал. Естественно, никто его публиковать не стал. Тем более он грязную сатиру на наш строй сотворил. Пасквиль! Гоголем, видите ли, себя считал.
– Гоголь тоже про чертей писал, – ввернул Артем.
– Про чертей, да не таких. Это вы «Ночь перед Рождеством» вспомнили? Там сказка, а тут насмешка: вроде все дураки, а Михаил Афанасьевич самый умный.
– Какой Михаил Афанасьевич?
– Да Булгаков. Имя‑отчество у него такое.
– А как называется книга?
– «Мастер и Маргарита».
– Дурацкое какое‑то название.
– Вот‑вот.
– А вы сами ее читали?
– Приходилось. Распространяли некоторые антисоветчики. В списках. На машинке отпечатанные листочки. Мы перехватили…
– И о чем там пишется? Кто такая, например, Маргарита?
– Ведьма одна… И Христа он там вытащил…
– Иисуса?
– Ну!
– Он же с дьяволом борется.
– Если бы. Они как бы заодно! Дьявол добро творит.
– Как же это понимать?
– А вот так! – вдруг разъярился Трофим Петрович. – Пишут, не знают что! Идиоты! Дьявол у них добро творит! Чушь! И вот что затеяли наши мудрецы: решили опубликовать этот роман.
– Как это?
– А вот так! В толстом журнале!
– Неужто позволили?
– Нашлись заступники. Мол, Булгаков – гениальный писатель… Незаслуженно забыт… Великое произведение… И тому подобная галиматья. А год‑то сейчас какой?
– Тысяча девятьсот шестьдесят шестой. А при чем тут год?
– Две шестерки на конце. И девятка… Та же перевернутая шестерка. И что получается?
– Не знаю…
– Шестьсот шестьдесят шесть!
– А что это значит?
– Число зверя. Сатанинский знак. Евангелие читали? Откровения Иоанна Богослова. Апокалипсис называется.
– Как‑то не приходилось. В советской школе, знаете ли, Закон Божий не изучают.
– Но для общей эрудиции… Вы же антиквариатом занимаетесь… Стариной!
– Мне моих знаний хватает. Оценить вещь умею, клиенту впарить… А все эти премудрости ни к чему. Только голову засоряют.
– Золотые слова! – захохотал Трофим Петрович.
– Я все равно не понял: при чем тут шестерки и этот роман? Уж извините мою темноту.
– Согласно толкователям Апокалипсиса, в год, в дате которого имеются три шестерки, должен случиться конец света. Вот послушайте цитату из Апокалипсиса: «И он сделает то, что всем малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам положено будет начертание по правую руку их или на чело их. И что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, сочти число зверя; ибо это число человеческое. Число его шестьсот шестьдесят шесть».
– Ага‑ага…
– Уяснили наконец? Верным слугам сатаны клеймо ставить будут…
– Но ведь подобные даты уже были. 1666 год… А мир как стоял, так и стоит.
– Я вовсе не утверждаю, что предрекаемое событие должно произойти. Это верующие… твердят о подобном… О знамениях…
– Еще и знамения будут?
– Так написано в Апокалипсисе.
– Чушь все это, – заявил Артем. – Не верю!
Разговор сам собой прекратился. Артем раздумывал о только что услышанном. Он так и не смог понять, серьезно говорит Трофим Петрович или подшучивает над ним. Но с какой стати, спрашивается, шутки шутить? Дело‑то, похоже, серьезное.
Ехали они уже больше часа. Сначала, насколько понял Артем, по Рязанскому шоссе, потом свернули. Дорога стала похуже, хотя тоже была асфальтированной. И по ней двигались минут сорок. Наконец и вовсе съехали на проселок. Тут трансформированный «Запорожец» продемонстрировал такую прыть, что Артем просто поражался его проходимостью. Громадные лужи он преодолевал, словно вездеход‑амфибия, невероятные кочки – как трактор.
Дорога становилась все хуже, но Трофим Петрович уверенно вел свою «коробушку» вперед. У Артема создалось впечатление, что по этой дороге он едет не в первый раз. Недоумение вызывало другое. Если, как рассказывал Трофим Петрович, сборища секты происходят в Доме творчества, то почему в это заведение ведет столь скверный путь? Водитель «коробушки» словно прочитал его мысли.
– Приходится добираться в объезд, – сообщил он. – Если поедем по обычной дороге, нас тут же вычислят. А так поставим машину под березу и двинем туда на своих двоих, вроде мы – охотники. – Он хохотнул. – Так и есть, охотники. Только не на птичек и зверушек, а на двуногих нелюдей.
Проехали еще минут пятнадцать. Дорога почти пропала, к тому же начинало темнеть.
– Ну и хватит, – сказал Трофим Петрович, – приехали…
Машину действительно загнали между двух берез, так что с дороги ее было почти не видно. Трофим Петрович взял с заднего сиденья рюкзак, достал оттуда завернутые в промасленную бумагу бутерброды, бутылку коньяка, две большие серебряные чарки.
– Давайте, Артемий, выпьем за удачу. – Он разлил коньяк, сунул в руку Артему бутерброд с ветчиной. – Ну, ни пуха ни пера, как говорят охотники. А теперь вперед. До темноты мы должны добраться до объекта.
– А назад как? – поинтересовался Артем. – Заплутаем…
– Спокойно, мой друг. Вы имеете дело с многоопытным следопытом, в свое время побывавшим в таких дебрях, перед которыми подмосковные перелески – ровное поле. Вы с оружием умеете обращаться? Нет?! Прискорбно. Ладно, вылезайте.
По‑прежнему сыпал дождь, и теперь он, казалось, усилился. Пахло прелыми листьями, мокрой травой, болотными цветами… Легкое головокружение, вызванное не то коньяком, не то свежим воздухом, заставило нашего героя едва заметно качнуться. Упавшая на лицо капля слезой скатилась по щеке, душу защемило непонятно по какой причине нахлынувшей грустью. Артем втянул пряный воздух полной грудью.
– Вы чего вздыхаете, как больной лось? – спросил Трофим Петрович.
– На душе и легко и тревожно… – пропел Артем.
– Рад, что у вас хорошее настроение. Еще по чарке тяпнем?
– А‑а, давайте! Пропадать так пропадать!

Ружье висело у Артема за спиной, а сам он шагал позади Трофима Петровича, стараясь двигаться за ним след в след. Уже совсем стемнело, а дождь все усиливался. Артем то и дело поглядывал по сторонам. Лес, по которому они шли, не производил впечатления чащи, однако нашего героя не покидало ощущение беспокойства. Ему чудилось, за каждым кустом прячется нечто неопределенное, но тем не менее весьма зловещее. Руки Артема то и дело касались патронташа. Если бы было можно, он бы снял ружье с плеча и нес его в руках, но Трофим Петрович строго‑настрого запретил трогать, тем более заряжать двустволку.
По лесу шли минут пятнадцать и вскоре наткнулись на подобие ограды – прорванную во многих местах ржавую металлическую сетку. Трофим Петрович, не оборачиваясь, призывно махнул рукой и пролез в одну из дыр. Еще несколько шагов, и в сумерках среди деревьев уже можно было различить контуры большого здания.
– Пошли, – сказал многоопытный следопыт. – Вот оно, логово!
Артем присмотрелся. Он прекрасно знал подобный тип архитектуры, так называемый «русский усадебный классицизм». Подобные строения еще сохранились кое‑где как памятники безвозвратно ушедшего времени, воспетого Пушкиным в «Повестях Белкина» и Тургеневым в «Записках охотника», а также советским графом Алексеем Толстым в его ранних повестях и рассказах. У здания имелось два этажа. По виду оно действительно представляло собой образец барской усадьбы начала девятнадцатого века. Полукруглый фасад с колоннами, в виде древнегреческого портика, приземистые очертания корпуса, боковой флигель… Чудилось: у входа рядами громоздятся кареты, а из внутренних покоев доносятся звуки мазурки. Окрестное дворянство съехалось на ежегодный осенний бал по случаю окончания сельскохозяйственных работ. Но вместо конных экипажей перед домом стояло с десяток «Волг» и микроавтобус, а бравурную мазурку заменяла меланхоличная песня дождя.
– Все в сборе, – сообщил Трофим Петрович. Он взглянул на светящийся циферблат своей «Омеги». – Десять. До кульминации осталось два часа.
– Как же мы попадем внутрь? – спросил Артем. – Через главный вход, что ли?
– С ума сошли. Тут же заметят. Здесь все друг дружку отлично знают.
– А если обнаружат, что будет? – осторожно поинтересовался Артем и зачем‑то потрогал мокрый приклад своей двустволки.
– Ничего хорошего, – отозвался Трофим Петрович. – В лучшем случае изобьют и выбросят вон.
– А в худшем?
Трофим Петрович чуть слышно крякнул.
– Не задавайте глупых вопросов, – отозвался он.
– Я просто хотел просечь ситуацию.
– Просечь? Ну да, конечно… Советую раньше времени не дергаться. Выполняйте все, что я скажу, и поменьше задавайте вопросов. Через главный вход мы, конечно, не пойдем, а проникнем в дом, может быть, и более сложным путем, но зато безопасным. Ступайте за мной и старайтесь поменьше шуметь. А то так пыхтите, словно вам семьдесят лет.
– А какая у этих людей программа? – не отставал Артем. Коньяк все же давал о себе знать.
– Программа? Какая еще программа? Политическая, что ли?
– Да нет. Как они собираются развлекаться?
– А‑а… Сейчас сядут ужинать. Еда не обильная, чтобы не отяжелеть, а скорее возбуждающая. Шампанское, опять же… Ну а потом церемония. Культовое мероприятие. Шабаш, как они его себе представляют… Сношаться будут…
– Неужели все вместе?
– А как же еще! Именно для этого большинство сюда и приехало.
– А мы?
– Хотите принять участие? – усмехнулся Трофим Петрович.
– Нет, но…
– Мы разгоним этот бардак по окрестным лесам. Увидите, как побегут, сверкая жопами. Ладно, хватит болтать. За мной!..

Они обошли дом с тыла. Его задняя часть представляла собой своего рода открытую галерею, огороженную невысокой балюстрадой. Несколько окон было освещено. Они прокрались вдоль балюстрады и заглянули в одно из окон.
Немолодой упитанный гражданин жадно обнимал худосочную брюнетку. Оба были полураздеты.
– Не терпится, – прокомментировал Трофим Петрович. – Именно таким образом они доказывают причастность к инфернальному сообществу. Видимо, считают, что разврат – одна из форм служения дьяволу.
В следующем окне Артем узрел свою знакомую Ладейникову. Та пребывала в одиночестве. Стоя перед большим, в рост, зеркалом, она переодевалась. Сняла знакомое Артему пурпурное платье в белый горох, потом черную комбинацию, следом белье такого же цвета… Распустила по плечам медовые волосы.
– Хороша, зараза! – хрипло произнес Трофим Петрович.
Профессорша действительно производила впечатление. Комната оказалась хорошо освещенной, и все достоинства ее роскошной фигуры были как на ладони. Она взяла в ладони массивные груди, подержала на весу, помассировала их, потом провела ладонями вдоль тела… Ладейникова отвернулась от зеркала и, раскинув руки и полузакрыв глаза, закружилась по комнате, губы ее шевелились. Не то она пела, не то просто произносила какие‑то слова. Покружившись с минуту, она взяла со стула просторное черное одеяние вроде балахона, накинула его на себя, на лицо надела черную бархатную маску. После этого Ладейникова покинула комнату, предварительно потушив свет.
Наблюдатели молча двинулись дальше. В еще нескольких освещенных окнах они узрели примерно ту же картину. Люди снимали с себя привычную одежду и переодевались в маскарадные костюмы, причем одинаковые – черные накидки и такие же маски или остроконечные колпаками с прорезями для глаз. Колпаки напомнили Артему куклуксклановцев, какими их рисуют карикатуристы в журнале «Крокодил», о чем он не преминул сообщить своему спутнику.
– Вот‑вот, – отозвался Трофим Петрович. – Я же говорю: мракобесы. Ну, ничего, сейчас мы им праздник‑то испортим.
Они крадучись обошли дом и оказались у боковой пристройки. Трофим Петрович уверенно потянул неприметную дверь, и она без скрипа отворилась. И вновь Артем убедился: многоопытный следопыт бывал здесь не раз, и, скорее всего, у него есть в доме помощник.
– Старайтесь не шуметь, – предупредил Трофим Петрович. – Лучше всего держите меня за край куртки. Да приклад ружья прижимайте, а то зацепитесь за какую‑нибудь дрянь ненароком.
Многоопытный следопыт достал из кармана куртки два фонарика, сунул один Артему и, светя перед собой, двинулся вперед. Небольшой коридор вывел в просторное помещение, загроможденное всяким хламом: сломанными стульями, дряхлыми шкафами и прочей допотопной мебелью. Луч фонарика вырывал из тьмы то ломберный столик на трех ножках, то запыленное и перекошенное бюро с оторванной передней крышкой. «Да здесь полно стоящих вещей, – смекнул практичный Артем, не терявший деловой хватки ни при каких обстоятельствах. – Косметический ремонт – и вещь как новая». Но Трофима Петровича, похоже, вовсе не интересовала рухлядь. Он остановился и повернулся к Артему:
– Теперь так, друг мой. Сейчас мы проникнем непосредственно в здание. Вести себя крайне осторожно, ни на шаг не отставать от меня. Не шуметь, не пыхтеть, не бряцать снаряжением, чтобы не раскрыть себя до нужного момента. Итак, вперед!
Трофим Петрович отворил следующую дверь, и они очутились в слабо освещенном коридоре. Многоопытный следопыт повелительно махнул рукой, приказывая идти за ним, и Артем крадучись двинулся следом. Все происходящее напоминало дешевый водевиль. Куда они идут, кого собираются разоблачать? Артем было запыхтел, но Трофим Петрович, не оборачиваясь, показал ему кулак.
Они остановились. Артем прислушался. Где‑то раздавались голоса. Трофим Петрович повернул голову и приложил палец к губам. Артем чуть не прыснул. Его мандраж полностью улетучился, уступив место игривому расположению духа. Ему захотелось зарядить двустволку и пальнуть в потолок. Однако Трофим Петрович уже в который раз прочитал мысли нашего героя. Он вновь продемонстрировал ему весьма увесистый кулак.
– Не нужно было поить вас коньяком, – шепотом произнес он. – Ведете себя, словно на гулянке, а тут дело серьезное. – Трофим Петрович приблизился к одной из дверей и приник к ней ухом. Но даже и без столь совершенной методики было понятно: за дверью явно проходит мероприятие. Приглушенный гул вобрал в себя шелест смутных речей, внушительное звяканье столовых приборов, легкий звон хрусталя… Одним словом, пиршественные звуки.
– Гуляют, – заметил Трофим Петрович, и Артему послышались в его голосе завистливые нотки. Казалось, многоопытный следопыт был не прочь присоединиться к тем, кто находился за дверьми. А еще раньше, когда они через окно разглядывали прелести профессорши, хрипловатые нотки в голосе Трофима Петровича выдали, что он вовсе не равнодушен к ее чарам.
– Нас там не ждут, – сообщил Трофим Петрович, кивая на дверь. – И появись мы сейчас, скорее всего, неприятно удивятся. Пока что не время.
– Интересно, какие блюда подают им на ужин? – заинтересовался Артем.
– Пулярку в красном вине, устрицы и бланманже.
– Неужели правда?!
– Вы не можете хоть минутку помолчать? Что за наказание! На кой дьявол я с вами связался?
– Вот и я о том же думаю…
– Давайте, Артемий, на время оставим препирательства. Идите за мной.
Трофим Петрович был явно недоволен поведением своего подопечного. Артем послушно зашагал за многоопытным следопытом. Он и сам не понимал, с какой стати развеселился. Дело‑то, оказывается, серьезное.
Парочка подошла к широкой деревянной лестнице с резными, хорошо отполированными и натертыми воском перилами и балясинами.
– На втором этаже галерея, – сообщил Трофим Петрович. – Оттуда хорошо видно все, что происходит внизу, и в то же время вы сами будете незаметны, если, конечно, не станете высовываться. Сидите там и наблюдайте за происходящим… Нет, пожалуй, я сам поставлю вас «на нумер».
Они поднялись по скрипучей лестнице на галерею и остановились перед парапетом. Отсюда открывался отличный обзор на расположенный внизу довольно просторный полукруглый зал с небольшой сценой, драпированной красным плюшем. На заднике имелся портрет вождя и надпись:
«Артиста великое счастье – рабочему люду служить!»
На сцене также стоял стол и несколько стульев, словно предстояло официальное заседание. Правда, кресел в зале не имелось. Лишь кое‑где по стенам располагались небольшие диванчики.
– Здесь они обычно забавляются, – сообщил Трофим Петрович, указывая рукой вниз. – Дайте‑ка ружье…
Он взял из рук Артема двустволку, зарядил ее и вновь передал нашему герою.
– Не могу предположить, как будут развиваться дальнейшие события, но вот что должны будете сделать вы. Наступит некий момент, и я свистну.
– Чего? – Артему показалось, что он не расслышал.
– Свистну! Вот так. Засуну два пальца в рот… – Трофим Петрович продемонстрировал, как именно он проделает это. – Как только вы услышите свист, стреляйте…
– Куда?
– В потолок, естественно. Не в людей же! Мне, собственно, их не жалко, но еще ненароком зацепите меня… Патроны заряжены утиной дробью… Дуплетом и шарахнете…
– Что значит дуплетом? – с интересом спросил Артем, который плохо разбирался в охотничьих терминах.
– Из обоих стволов! Лучше бы я Марью Ивановну с собой взял, честное слово! Она и то лучше соображает. Дошло наконец?!
– Я, собственно, не напрашивался, – обидчиво произнес Артем.
– Ладно, успокойтесь. Значит, выстрелите только после свиста. До тех пор не высовывайтесь. Смотрите за развитием спектакля и наслаждайтесь редким зрелищем.
Артем в сомнении пожал плечами:
– А если меня обнаружат?
– Ни в коем случае не должны.
– Допустим, сюда поднимутся.
– Что им тут делать?
– А если кто‑нибудь из обслуживающего персонала?
– Кроме них, больше в доме никого нет.
– А вы где будете?
– В другом месте. Все! Довольно вопросов! Сидите и не рыпайтесь. – И Трофим Петрович оставил Артема в одиночестве.
По правде говоря, наш герой нарочно валял дурака. Происходящее забавляло и одновременно раздражало его. Забавляло нарочитой бессмыслицей, а раздражали непрерывные окрики и понукания Трофима Петровича. Артем заметил, что он из дружеского расположения постепенно переходил в нервозное состояние по мере приближения кульминации. Неужели многоопытный следопыт боится? Но чего?
Артем пристроился за одной из колонн и стал ожидать развития событий. И они не заставили себя ждать.
Зал постепенно стал наполняться людьми в черных рясах. Слышались тихие разговоры, иногда осторожные нервические смешки. Минут через пять рясы расступились, и на сцену взошла Ладейникова. Хотя она и была в маске, Артем без труда узнал профессоршу по распущенным золотистым волосам. За ней проследовал ребенок, тоже в черном наряде. Что‑то знакомое почудилось Артему в фигуре и походке маленького существа. «Манефа! – дошло до него. – И эта зараза здесь».
Только сейчас наш герой ощутил, насколько в доме жарко. Пот градом лил по лицу. Он скинул куртку и бросил ее на пол. Пока Артем приводил свой туалет в порядок, представление началось.
– Сестры и братья! – воскликнула профессорша. – Мы собрались здесь сегодня ночью, чтобы отметить, по сути, великое событие: обретение реликвии, которая принадлежала некогда нашему господину.
Она извлекла из складок мантии знакомую Артему черную коробочку с пятиконечной звездой и подняла ее над головой.
– Вот она!
По рядам стоящих у сцены людей прошел явственный вздох.
– Эта реликвия долгое время странствовала по свету, пребывала в руках невежд, не знавших о ее предназначении, а главное, об истинной ценности. И действительно, не для каждого смертного она является святыней. Многие уверовавшие в бога иудеев и его ложного пророка, так называемого «сына», готовы осмеять святыню, даже осквернить ее. Но теперь она у нас, и мы…
«Что за вздор она несет? – думал Артем. – Неужели собравшиеся верят ее бредням? Серьезно воспринимают их?»
Профессорша говорила еще что‑то про темный огонь, который должен очистить от скверны, про причастность к великому делу, про великие задачи, которые можно решить, следуя путем, предначертанным великим хозяином. Великий… великая… великое…
Выступление Ладейниковой своим пафосом вдруг напомнило Артему институтские комсомольские собрания. И там тоже какая‑нибудь прыщавая активисточка, жертва неудовлетворенного вожделения, распаляла себя, кликушествуя с трибуны о роли молодежи как передового отряда строителей коммунизма. Если передние ряды еще сохраняли видимость внимательных слушателей, то в задних играли в «балду», «морской бой», а то и откровенно хихикали. Нечто подобное наблюдалось и здесь. Двое стоявших позади других скинули балахоны и, оставшись в чем мать родила, прильнули друг к другу. Артем узнал виденную в окне парочку. «Видать, не терпится приобщиться к темному братству», – насмешливо подумал он.
На развлечения на «галерке» обратила внимание и профессорша.
– Константин Сергеевич! – грозно воскликнула она. – Прекратите! Здесь вам не публичный дом!
«Ага, – злорадно подумал Артем. – Назревает скандал».
Но парочка не решилась бунтовать, тем более что окружающие ее не поддержали. Голые подняли с пола балахоны и поспешно натянули на себя.
– А теперь воздадим хвалу нашему господину, – воскликнула Ладейникова.
«Ave Satan…» – затянули присутствующие унылыми блеющими голосами. Собственно, пели только Ладейникова, Манефа да еще несколько стоявших впереди. Остальные просто подвывали, видно, не зная латыни, да и самого текста. Пропев гимн сатане, присутствующие зашевелились, по рядам пробежал шепоток.
– А сейчас, – все так же громко продолжала вещать профессорша, – с помощью этих карт попробуем вызвать нашего повелителя. Манефа!..
Карлица взяла коробку, достала колоду и принялась раскладывать карты на стоявшем перед ней столе. Делала она это медленно, но в движениях ее не было заметно неуверенности, а скорее присутствовала некая нарочитость, словно при многократно повторяемом и отрепетированном до автоматизма обряде. Свет в зале внезапно погас, и только над сценой горел скрытый прожектор, посылавший узкий, как лезвие меча, луч прямо на поверхность стола. Эффект усиливал цвет луча. Он был кроваво‑красным. «Театр, да и только, – подумал Артем. – Реквизита самая малость, а эффект достигается неплохой».
Стоявшие кругом возле сцены извлекли откуда‑то черные свечи и зажгли их. Огоньки плясали в руках, и все происходящее действительно выглядело впечатляюще.
Карлица между тем заканчивала раскладывать карты. Артем, понимая, что в почти кромешной темноте его никто не заметит, высунулся из‑за колонны и внимательно наблюдал за происходящим. Особенно за действиями Манефы. Та выложила на столе правильный равнобедренный треугольник и вопросительно взглянула на свою хозяйку.
– На колени! – воскликнула Ладейникова громовым голосом.
– Но тут… – неуверенно произнесла Манефа.
В этот момент раздался оглушительный свист, и Артем мигом вспомнил о вмененной ему обязанности. Он схватил прислоненную к ограждению галереи двустволку, направил дуло в потолок и нажал оба спусковых крючка.
Громыхнуло так, что Артему показалось, что лопнули барабанные перепонки. Ружье вырвалось из рук, и оно грохнулось куда‑то вниз. Все заволокло пылью и пороховой гарью. Казалось, в облаке серы действительно появился сатана, а может, так оно и было…
Залп из двустволки произвел на дьяволопоклонников потрясающее впечатление. Визг, бессвязные вопли типа: «Он явился!!! Он среди нас!!!» огласили много на своем веку повидавшие стены бывшей барской усадьбы. Внизу происходило нечто невообразимое. Свечи попадали и раскатились по полу. Словно громадные крысы в страхе метались по залу. Только Ладейникова и Манефа, казалось, сохраняли остатки выдержки. Они не суетились подобно остальным, а продолжали оставаться на сцене. Манефа обняла свою хозяйку за талию, прижалась к ней всем телом и ощерила острые зубки, словно верная собачонка в минуту опасности.
Внезапно вспыхнул свет, и к сцене, бесцеремонно расталкивая обезумевших сатанистов, прошествовал Трофим Петрович. С минуту он наблюдал за мятущимися массами, потом несколько раз хлопнул в ладоши, призывая к спокойствию, а когда это не возымело действия, резко и сильно свистнул. Только тогда беснование немного поутихло, и ошеломленные сектанты начали приходить в себя.
– Дьявола ждали?! – во весь голос крикнул Трофим Петрович. – Так вот он – я!
Ладейникова издала презрительный смешок.
– А вы кого ожидали увидеть? – не обращая внимания на реакцию профессорши, спросил Трофим Петрович. – Чудище с козлиными рогами?! Идиоты! Вы посмотрите на себя.
Действительно, копошащаяся у подножия сцены публика имела достаточно странный вид. Некоторые оказались полностью обнажены, маски и капюшоны в суете были сорваны, и теперь, при нормальном освещении, можно было хорошо разглядеть, что большинство присутствующих вовсе не молоды.
– Значит, нечистого тешить собрались. Хорошенькая компания у вас. Вот ты, Константин Сергеевич, старый пердун! Острых ощущений ищешь? Будут тебе острые ощущения. И местком, и партком, и любезная твоя супруга Авдотья Кузьминична вскорости за тебя возьмутся. Но это, дорогой, только начало. Это что же удумал, с собственной секретаршей на сатанинское сборище приперся. Мало тебе гостиничного номера? Сектантом решил заделаться. Ну, умник! Или вот ты, Маргарита Самойловна, – обратился он к упитанной брюнетке неопределенного возраста, которая пыталась прикрыть ладонями большие дряблые груди. – Эвон куда забралась в своем эстетстве. А узнают в издательстве про твои выходки, что скажут? А скажут вот что. Мало старой бляди шести мужей, она под козлорогого захотела. Могу и про других много чего порассказать. Всех я вас знаю, все вы у меня вот где! – Трофим Петрович поднял вверх приличных размеров кулак. Артему даже почудилось, что человек этот стал значительно крупнее и выше. – Значит, дьявола вам захотелось увидеть? – Он оглушительно захохотал. – И тебе, сучка? – повернулся он к Ладейниковой. – Все неймется? Стареешь, видать! А хочешь, я тебя при всех, прямо тут на столе… Ведь ты это любишь? Сейчас и исполню. А пока картишки приберу, не место тут этим картишкам, да и пользоваться ими ты не умеешь.
Трофим Петрович подошел к столу и стал неспешно собирать карты. В этот миг карлица неслышно отделилась от профессорши и стала заходить Трофиму Петровичу за спину.
– А твоя мартышка чего удумала? – не оборачиваясь, произнес он. – Отзови, не доводи до греха.
Однако та, которую назвали «мартышкой», вовсе не собиралась отступать. Она странно, словно на пружине, подпрыгнула и, вскочив на плечи Трофиму Петровичу, вцепилась ему в горло. Тот захрипел, закрутился на месте, стараясь сбросить карлицу с себя, но она держалась крепко.
– Убейте его! – завопила Ладейникова своим соратникам. – Что вы смотрите, как бараны! Вперед, вперед!.. Помогите же ей!
Однако, несмотря на горячие призывы жрицы темных сил, никто из ее паствы помогать карлице не спешил. Толпа подалась вперед и с жадным любопытством наблюдала за происходящим. Тогда Ладейникова сама бросилась на помощь Манефе, но получила от Трофима Петровича изрядный удар ногой и отлетела в сторону. Пока Артем размышлял, стоит ли вмешиваться, ситуация на поле боя изменилась. Видя, что оторвать от себя карлицу не удается, Трофим Петрович решил использовать рискованный, но действенный прием. Он приблизился к краю сцены, на которой происходил поединок, и рухнул спиной на пол. Получилось неплохо. Оглушенная падением и ударом сверху, Манефа на мгновение потеряла сознание, но этого времени хватило, чтобы освободиться. Трофим Петрович рывком перевернул почти невесомое тельце карлицы на живот, подхватил чей‑то валявшийся рядом пояс от балахона, перетянул карлице куриную шейку и стал затягивать его. Манефа захрипела, засучила руками и ногами, словно механическая кукла. Ладейникова вновь попыталась прийти ей на помощь, но получила сильнейший удар кулаком по голове и рухнула без чувств. Еще пара минут, и все было кончено.
– Ну, вот, – переведя дыхание, удовлетворенно произнес Трофим Петрович, – избавился от этого клеща. Понравилось вам? – обратился он к зрителям. – А вы знаете, товарищи, что, вызывая Люцифера, ему нужно принести жертву. Теперь таковая имеется. Дарю ее вам. – Он поднял с пола крохотное тельце и швырнул его в толпу. – Получите!
С визгом и воплями сатанисты бросились прочь, а Трофим Петрович смотрел им вслед и хохотал.

Глава 17
ДЕМОНИЗМ В СТРАНЕ СОВЕТОВ

Вопреки часто встречающемуся мнению, колдовство, эта созидаемая в течение двух веков настоящая церковь, поклоняющаяся Князю тьмы, вовсе не величественный обломок Средневековья, не случайно уцелевшее мрачное строение, постепенно подтачиваемое Возрождением, а новое явление, навязчивая идея, оригинальное порождение именно этой эпохи, причем порождение, обусловленное множеством факторов.
Франсуаза Милле‑Жорис «Заметики о колдовстве» 

Только тут Артем заметил: в зале творится что‑то неладное. Вспыхнул стоявший у стены диванчик, следом полыхнула штора, закрывающая окно. Видимо, одна из свечей, в панике брошенная кем‑то из присутствующих, закатилась под диванчик, но не погасла. Она‑то и стала причиной пожара.
Огонь распространялся чрезвычайно быстро. Загорелись другие шторы, потом занялась сцена. Артем поспешно сбежал вниз. Трофим Петрович уже стоял возле выхода. Он равнодушно глянул на своего спутника.
– Ну что, Артемий, дело сделано. Можно и возвращаться. Ружьишко только подбери.
– А она? – Артем указал в сторону сцены, на которой слабо шевелилась, пытаясь встать, Ладейникова.
– Что она?
– Профессорша ведь жива. Как же ее бросить здесь?
– Вы же видели, она хотела убить меня.
– Пусть так. Но разве можно обрекать ее на такую страшную смерть?
– Ведьм всегда сжигали.
– Но вы же не инквизитор?
Трофим Петрович странно усмехнулся:
– Можете ее спасать, но я вас ждать не собираюсь. Решайте… Возможно, вы испытываете к ней определенные чувства, но сами же рассказывали: она и вас желала отправить на тот свет.
Артем растерянно смотрел то на сцену, то на удаляющуюся спину Трофима Петровича. Наконец он принял решение и бросился к Ладейниковой. Та кое‑как приподнялась на локте и немигающе взирала на подступающий к ней огонь. Артем взял профессоршу на руки и понес к выходу.
Когда он выскочил со своей ношей на крыльцо, вокруг не было ни души. Артем изумленно огляделся. При свете двух горевших фонарей он обнаружил, что площадка перед домом абсолютно пуста. Ни машин, ни автобуса не наблюдалось. А ведь после бегства сатанистов прошло от силы минут двадцать. Неужели они сумели так быстро собраться и уехать? Артем вновь начал озираться. Но тщетно. Исчез и Трофим Петрович.
– Опустите меня на землю, – еле слышно попросила Ладейникова. Артем хотел положить профессоршу на холодный мрамор крыльца, но она встала на ноги.
– Как чувствуете себя? – спросил наш герой.
Она пожала плечами, но промолчала.
– Нужно выбираться отсюда, – продолжил Артем, – дом‑то горит. – Он в сомнении оглядел ее легкомысленный наряд – рясу. – Вам бы переодеться нужно. Только во что? В дом возвращаться опасно.
Действительно, полыхало на славу. Артем даже не мог предположить, что за столь короткий срок пожар мог набрать такую силу. Создавалось впечатление, что дом набит горючими материалами. Языки пламени полыхали почти во всех окнах первого этажа. Начали лопаться стекла. Огонь добрался и до парадного входа. Даже здесь, на крыльце ощущался жар пламени.
– Все, – сказал Артем, – назад дороги нет.
– Там осталась Манефа…
– Она мертва.
– А достать ее оттуда?..
– Да как можно? Вы же видите, что делается!
Профессорша безучастно кивнула головой.
– Давайте‑ка выбираться отсюда.
– Она мне как мать была… – сообщила Ладейникова. – А эта сволочь… Как мать!.. Ну, ничего, знаю, как до него добраться.
– Так вы знакомы с Трофимом Петровичем? – удивился Артем.
– Еще бы… еще бы!..
– Он кто?
– А ты не знаешь? Странно. Я думала, действуете заодно. Собственно, как будто нужно сказать тебе спасибо. Из огня меня вытащил. Ведьму – из костра. – Она хрипло засмеялась. – Случалось на свете и такое… Ничто не ново под луной.
– Как же нам отсюда выбраться? – недоуменно спросил Артем. Он взглянул на часы. – Три. И дождь все идет… Ты хотя бы дорогу отсюда знаешь? Да и вообще, идти сможешь? Треснул он тебя изрядно. И одета как‑то не по сезону. Вон даже босая. Тебе не холодно?
– Пепел Манефы жжет мое сердце.
– Послушай, надень мой свитер поверх своей накидки, а на ноги… – Артем задумался – что бы приспособить ей на ноги? – Погоди, я сейчас. – Он вспомнил: когда пробирались с Трофимом Петровичем по заполненному всяким хламом чулану, возле поломанного бюро валялись старые резиновые сапоги. Бегом кинулся вокруг дома. Окна с тыльной стороны были темными. Огонь сюда еще не добрался. За каким из них раздевалась Ладейникова? Кажется, за этим. Если разбить окно? Нет, опасно. Можно порезаться в потемках. Лучше найти сапоги и вернуться к профессорше.
Так он и поступил. Правда, размер обувки оказался не меньше сорок пятого, но выбирать не приходилось.
Когда Артем вернулся, Ладейникова сидела на нижней ступеньке крыльца. Свитер она так и не надела, а положила себе на колени.
– Ну что же, – произнес Артем, – пора, наверное, сматываться отсюда. – Он оглянулся на дом. Огонь уже вырывался из окон второго этажа. Внутри здания слышались какие‑то хлопки, слабые взрывы… – Надевай свитер, бахилы, и потопали…
Ладейникова молча исполнила требуемое. Сделала пару шагов. Безразмерная обувь болталась и хлюпала. Она невесело засмеялась:
– «Испанские сапоги».
– Почему испанские? – удивился Артем. – Скорее всего, фабрики «Красный скороход». Выбирать, однако, не приходится. В какую сторону идти?
Она неопределенно махнула рукой:
– Вперед по дороге.
– И долго топать?
– Недалеко отсюда железнодорожная станция. В шесть начинают ходить электрички… Так что, если сесть на первую, часов в восемь будем в Москве. Правда, у меня ни копейки денег… Все в сумочке осталось…
– Это не проблема, – отозвался Артем. – Итак, на станцию.
Шли молча. Время от времени наш герой оглядывался назад, туда, где полыхал Дом творчества. Зарево осветило полнеба. Видимо, рухнула крыша, потому что над пожарищем взметнулся столб искр.
Стояла глубокая ночь. Дождь продолжал слабо моросить, но было не холодно, а, несмотря на сентябрь, всего лишь по‑летнему свежо. Ладейникова кое‑как ковыляла в своих сапогах. И хотя они шли по асфальту, ноги несчастной профессорши разъезжались, как на льду.
– Я лучше их совсем сниму, – заявила она.
– И правильно, – отозвался Артем, – а то мы такими темпами до станции и за два часа не дойдем. А может, поступим следующим образом: ты наденешь мои сапоги, а я эти бахилы.
– Нет уж, – отозвалась Ладейникова, – как‑нибудь дойду босиком.
– Послушай, может быть, мне пора узнать некоторые вещи?
– А именно?
– Ты бы могла пролить свет на происходящее. Карты эти… Трофим Петрович… Ваше сегодняшнее… заседание.
– Заседание? – Профессорша хмыкнула. – Может, лучше сказать: застояние. А я считала, ты в курсе дела. Давай поступим следующим образом. Вначале ты расскажешь мне все, что тебе известно, вернее, обо всем, что с тобой происходило, а уж потом будет моя очередь.
– Опять хитришь?
– Чего мне хитрить. Все в один миг рухнуло… А главное, я потеряла Манефу. Вот ее мне по‑настоящему жалко, а все остальное – чепуха!
– Хорошо, согласен. Только буду краток. Если что‑нибудь не ясно, лучше переспроси, а то мне надоело повторять одно и то же. Начнем с того, как я купил у тебя эмали и отправился к Колычеву…
И до тех пор, пока вдали не показались огни станции, Артем живописал свои похождения. Ладейникова, казалось, внимательно слушала, хотя и не перебивала, а когда Артем закончил, тут же отозвалась:
– Никто за тобой не шпионил, тем более я не подсылала к тебе убийц.
– А кто же тогда?.. Откуда они взялись?
– А этот твой Трофим?.. Не допускаешь мысли?..
– Ему‑то зачем? Сам же меня посылал…
– Тогда…
– Ну‑ну?..
– Я не знаю.
– Опять врешь!
– Ну, зачем мне врать? Наверняка не знаю, могу только догадываться.
– Тогда хоть догадку открой.
– Погоди малость. Если хочешь узнать побольше, нужно ввести тебя в курс дела, а то ты, я вижу, даже не представляешь, в какую историю попал. То, что тебе рассказывал Трофим, только полуправда. Вернее, та часть правды, которую он посчитал нужным сообщить.
– А кто он, собственно, такой?
– Трофим Петрович Самохин – личность весьма загадочная. Занимает очень высокий пост не то в КГБ, не то в какой‑то смежной с ним структуре. Вхож в правительственные кабинеты. Имеет огромное влияние на некоторых руководителей государства.
– Ты прямо как досье читаешь, – заметил Артем.
– Видишь ли, – отозвалась Ладейникова, – этот Трофим знаком мне давно, а главное, всегда был весьма интересен. Не как личность, хотя он, безусловно, весьма занятный человек, а как субъект, представляющий постоянную угрозу. В чем ты сегодня мог убедиться. Он никого и ничего не боится.
– Вот ты говоришь: вхож в правительственные кабинеты. Почему?
– Дело в том, что он способен делать весьма качественные прогнозы…
– То есть предсказывать будущее?
– Совершенно верно. Насколько мне известно, его прогнозы сбываются на девяносто процентов, а может быть, и больше. Естественно, такой человек представляет огромную ценность для руководства страны. Конечно, он не рекламирует себя как маг или оккультист, а скорее представляется гениальным аналитиком.
– Однако ты хочешь сказать: его способности имеют сверхъестественный характер?
– Вне всякого сомнения.
– Я был у него дома, видел библиотеку… Множество книг по колдовству и демонологии. Весьма редкие издания, стоящие огромных денег…
– Понимаешь, когда он возник на горизонте, мы навели о нем справки.
– Кто это «мы»?
– Неважно. Так вот. Объявился он сразу же после войны. Молодой деревенский парнишка, только что демобилизовался… Образование – семь классов… На фронте служил в пехоте. Из наград только медаль «За победу над Германией». Однако в сорок девятом году он уже капитан МГБ. Как, почему?! Без образования? Но факт остается фактом. По непроверенным данным, еще находясь в войсках на территории Чехословакии, он сумел втереться в доверие к какой‑то важной военной шишке. Якобы предупредил этого человека, чтобы тот в конкретный день ни в коем случае не летел на самолете в составе военной делегации в Белград. Как уж он сумел добраться до этого генерала, а главное, как сумел убедить, остается тайной. Однако большой начальник все же остался на земле, а злополучный самолет в тумане врезался в гору, и все погибли. После этого генерал полюбил Трофима, как родного сына.
– Похоже на сказку, – скептически заметил Артем.
– Эта история стала, как говорится, достоянием гласности. Даже солдатским фольклором. Понятно, прежде чем Трофим добрался до генерала, он рассказал о своих опасениях еще кому‑то: адъютанту, скажем, или особисту… И пошла гулять молва. Но о дальнейших его деяниях не просочилось ни капли информации. Где‑то в конце пятидесятых этот человек появляется в наших кругах.
– В каких это ваших?
– Не перебивай. Сразу же становится ясно, он – не тот, за кого себя выдает. Никакой он, конечно, не Самохин и не колхозник с семиклассным образованием…
– А кто же?
– Вот в этом‑то и загадка. Прекрасно знает языки, причем и древние. Колоссальная эрудиция, особенно в оккультных вопросах… А главное – он явно из посвященных…
– Не понимаю твоей терминологии.
– Сегодня ты видел наше сборище, – в голосе Ладейниковой звучало явное презрение. – Подавляющее большинство присутствующих либо шизофреники, либо сексуальные маньяки.
– Странно слышать от тебя подобные слова.
– Ничего не остается, как признать очевидный факт. Сборище дегенератов и скотов… Думаешь, я этого не понимала? А что делать? Момент сейчас не больно подходящий для подобных увлечений. Страна строит коммунизм. Утопия, конечно. Но она окрыляет. Какие уж тут поклонения сатане. Расцвет темных культов происходит в лихие времена, когда старая вера растоптана, а новая не обретена.
– Доходчиво излагаешь. Тогда почему ты участвуешь во всей этой чуши? Или тоже со скуки?
– Слушай, хватит! Я что‑то разговорилась. Вот и станция. Действительно, смешно и странно все выглядит. Идем под дождем, в ночи… Я босиком… беседы какие‑то нелепые… И Манефу я потеряла… – она вздохнула. – Ты думаешь, ведьма – это обязательно злодейка?
– Честно говоря, на этот счет у меня нет конкретных соображений, – отозвался Артем. – Я и с ведьмами до недавнего времени не был знаком.
– Ведьма, – не слушая его, продолжала профессорша, – это единое состояние ума, души и тела. А главное – свобода! Ты свободна, ты – ничья. Паришь над всеми, купаясь в лучах луны. Одинокая звезда, сверкающая и холодная…
– Стихи случайно не пишешь?
– …Черпаешь тайные знания, ощущаешь себя сильнее всех.
– Видели мы нынче эту силу…
– Всяко бывает. Сегодня победил он, а завтра, возможно, я…
Они подошли к зданию станции. Артем дернул дверь. Она оказалась открытой. В маленьком полутемном зальчике, пахнувшем мочой и тухлой рыбой, не было ни души. Парочка опустилась на замызганную железнодорожную скамью. Ладейникова поджала под себя босые ступни. Артем снял куртку и укрыл ей ноги.
– Спасибо, – отозвалась она и слабо улыбнулась. – Ты, в общем‑то, неплохой малый. Я считала, ты хуже.
– Расскажи дальше, – попросил Артем. – Все равно делать нечего. Про Трофима…
– Можно, если перебивать не будешь.
Артем согласно кивнул.
– Так вот. Этот человек стал посещать наши собрания. Особой конспирации мы не придерживались. Времена спокойные, гонений не наблюдается. Причем чем больше тайн, тем больше подозрений. Ведь все равно в нашем обществе, которое насквозь пронизано стукачеством, что‑либо скрыть невозможно. А так своего рода кружок по интересам. Люди, вхожие в него, как правило, с положением. В основном представители творческой интеллигенции. Между прочим, самые большие стукачи. Итак, к нам попадает этот Трофим. Причем, не скрываясь, рекомендуется: я, мол, представитель органов. Но вы, говорит, не бойтесь. Пришел не с целью шпионить и выведывать, а исключительно из глубокого интереса. Эзотерикой и оккультизмом давно и страстно интересуюсь, поэтому ищу единомышленников.
Я тебе уже дала определение публики в нашем так называемом кружке (я не люблю слово «секта»), а этот человек отличался глубокими, я бы сказала, уникальными знаниями. Вот тогда мы и навели о Трофиме справки.
Именно от Трофима я в первый раз услышала про карты. Конечно, с Таро как с таковыми я была знакома, у меня даже имелось несколько колод как отечественного дореволюционного производства, так и привезенных из‑за рубежа. И практикой гадания я немного владела. И вот как‑то Трофим меня спрашивает: известно ли мне о колоде герцогов Сфорца? Я, понятно, ничего про них не слыхала. Он рассказал легенду о том, что родоначальник династии Муцио заключил с дьяволом договор. В обмен на нечеловеческую силу сатана вручил Муцио карты, научил игре и поручил, взяв их за образец, распространять среди людей.
– Я думал, с помощью Таро можно лишь гадать, – заметил Артем.
– Не только. Колода Таро делится на Старшие и Младшие арканы. Младшие нынче трансформировались в обычную игральную колоду. Но раньше для карточных баталий использовали и полную колоду. Существует даже такая игра «Тарокко». Но не в ней дело. С помощью карт Сфорца, как поведал Трофим, можно вызвать Люцифера. Они своего рода один из ключей в мир мрака. Дальше Трофим рассказал, что последним, кому принадлежала колода, был некий эсэсовский генерал, приближенный Гиммлера, его личный маг. Звали его как будто Карл Вилибальд или Вилиголд, что‑то в этом роде. Гиммлер, как известно, был глубоким мистиком. Не зря он основал внутри СС некую еще более секретную организацию именно мистического толка. Этот Вилибальд, назову его так, между прочим, бригадефюрер СС, погиб в Праге в мае сорок пятого. Карты исчезли. Будто бы их забрал себе какой‑то советский офицер. Трофим настойчиво интересовался, не попадали ли эти карты к нам в руки или хотя бы не появлялась хоть какая‑нибудь информация о них.
– А фамилия Смольский тебе ничего не говорит? – спросил Артем. – Жил, между прочим, в Питере.
– Кто это?
– Я думал, из вашей братии.
– Фамилия запоминающаяся. Мне кажется, я ее слышала, но в какой связи, не припоминаю.
– Тогда объясни мне: почему ты продала коробку с эмалями, а потом вдруг стала упорно требовать ее назад?
– Да все очень просто. Я не знала, что в коробке спрятаны карты. Интересовали меня в первую очередь эмали. Когда продавала, не знала их истинную стоимость, и ты меня легко облапошил. Но, сходив в Бутырки, на свидание к мужу, я рассказала ему, что и как. Он, естественно, был страшно возмущен, обозвал меня дурой и потребовал вернуть эмали любой ценой.
– Даже ценой физической близости? – усмехнулся Артем. – Вот уж никогда не поверю, что твой Вартан обрадуется, сообщи ты ему об этом. Вообще, мне кажется, ты врешь.
– То есть?
– Хорошо, а откуда ты узнала, что в коробке спрятаны карты?
– От твоего знакомого… Как его… Колычев, кажется. Он мне позвонил…
– А зачем ты тогда его убила?
– Убила?! Ты что, с ума сошел?! Зачем мне кого‑то убивать? Ради чего?!
– Ради карт, наверное. Они же, как выяснилось, являются для идолопоклонников святыней. Я тоже не понял, для чего нужно убивать старика и его экономку.
– Послушай, Артем, я могу тебе поклясться, что никоим образом не причастна к их смертям. Я даже не знала, что Колычев убит. Ты вообще напрасно обвиняешь меня. То я на тебя нападение организую, то старика убиваю… Зачем мне это нужно? У меня и так проблем хватает. Мне были нужны только эмали. Вартан сказал, они стоят кучу долларов!
– И поэтому, когда я принес тебе карты вместо эмалей, ты настолько обрадовалась, что тут же затащила меня в койку? Я же видел, в каком восторге пребывали вы обе, ты и Манефа.
– Это легко объяснимо. Я сразу решила обменять карты на эмали.
– Но откуда ты знала, кому я их продал? Я тебе этого не говорил.
– Догадалась. Никому другому, кроме Трофима, они не нужны. Именно он собирался покупать их у моего мужа. А когда сделка не выгорела, упрятал Вартана в тюрьму. С него станется!
– Твои объяснения смехотворны! – разозлился Артем. – Лапшу на уши мне вешаешь. Карты требовались именно тебе, якобы для обрядов. Несколько часов назад я имел случай в этом убедиться. Конечно, необходимы они и Трофиму Петровичу, не пойму только для чего. Вам обоим было известно об истинном содержании коробки с эмалями. Кто‑то из вас убил Колычева и организовал нападение на меня. Колычев, возможно, знал больше, чем сообщил мне, за что и поплатился. А я просто мешал, особенно тебе, путался под ногами… Почему‑то мне кажется, в основе всей этой катавасии лежат огромные деньги. Эмали стоят немало, а карты еще больше. Сама же говоришь: принадлежали герцогам Сфорца… А все эти ваши выкрутасы с колдовством, магией, астрологией… чем там еще… затеяны для отвода глаз. Твой Вартан имеет контакты с западными антикварами. И у Колычева подобные связи имелись. Вот больше некому. Карты попали к тебе, и ты решила, прежде чем их продать, похвалиться ими перед единомышленниками. Но не тут‑то было! Трофим Петрович оказался сильнее.
– Значит, ты мне не веришь? – с обидой спросила Ладейникова.
– Ни на грош, – отозвался Артем.
– А вдруг и я, и Трофим во всей этой истории не главные действующие лица?
– Кто же тогда?
– Дьявол!
– Так я и знал! – Артем вскочил со скамьи и забегал по маленькому залу ожидания. – Ну, куда же без него! Трофим Петрович мне про дьявола толковал, теперь ты… Следуя твоей логике, все происходящее со мной – проделки сатаны.
– Примерно так. Ты сядь.
– Но зачем я ему?! – не слушая ее, продолжал выкрикивать Артем. – Даже если он существует, откуда взялся интерес к моей персоне?! Кто я такой?!
– Успокойся. Сядь и послушай. Времени до первой электрички еще достаточно. Насколько я понимаю, ты не веришь в потусторонние силы?
– В какой уж раз за последнее время мне задают подобный вопрос. Не верю!
– Я тоже не верила. До определенного момента… Но однажды имела возможность убедиться в существовании дьявола.
– Рад за тебя.
– Я даже видела его.
– Поздравляю! Тебе необычайно повезло. И как же он выглядит? С рогами и копытами? Или, быть может, имеет иное обличье? Меня, понимаешь, это всегда интересовало…
– Он может принимать разные образы, – отозвалась профессорша. – Скажем, собаки, – она пытливо посмотрела на Артема, – или, допустим, ребенка… Форма для него не главное.
Услышав про собаку, Артем вспомнил о сенбернаре. Пес появился неожиданно и так же неожиданно исчез. Хорошее было животное, интересно, куда оно делось?
– Ты же Эраста Богдановича неплохо знал, – неожиданно перевела разговор Ладейникова.
– Твоего первого муженька? Знавал, как же…
– Он был намного старше меня.
– Припоминаю.
– Выскочила я за него, еще будучи студенткой.
– И это мне известно.
– Пришла к нему в дом первый раз, думала – в музей попала. Картины, обстановка… Что я видела в те поры? Приехала из Вологды… Отца на фронте убило, мать еле концы с концами сводила… Хорошо, я одна в семье.
– И у меня такая же история, – отозвался Артем.
– Ты с какого года?
– С тридцать шестого…
– А я с тридцатого. Ну, вот… – она вздохнула. – Зачет, помню, пригласил сдавать на дом. Куда деваться, пошла… Правда, вел себя деликатно, руки не распускал. В тот раз я и с Манефой познакомилась. Вначале она мне не понравилась. Крошечная совсем, вся в черном… Карга каргой. Потом Эраст Богданович еще раз пригласил. Уже чай попить. Угощение у него царское. Торты, шоколадные конфеты… Я в жизни ничего подобного не едала. В Вологде тортов и шоколада и не видывали, а в Москве денег в обрез. Разве что со стипендии пирожное «картошку» купишь… Эрасту Богдановичу в ту пору было далеко за сорок, а мне только‑только двадцать стукнуло. Я, конечно, понимала, что он в гости зазывает не просто так. Все ждала – когда приставать начнет. Но повторяю: человек он был воспитанный, ничего себе не позволял. Раза два мы с ним театр посещали – Большой. У меня и надеть на выход нечего, так он отвел меня к портнихе, хорошая была портниха, раньше в Лодзи жила – Берта Исааковна. Сразу два платья мне сшила. Одно, помню, из синего трофейного бархата. Дело, так сказать, далеко зашло. И в институте стало известно. Я хоть и не болтала, да разве утаишь. Положение становилось двусмысленным. В принципе я могла с ним переспать, ничего страшного в том не видела, тем более уже не девицей была. Он мне даже нравился. Интеллигентный человек, солидный, воспитанный… Внешне, конечно, подкачал… Ну, ты помнишь. Он всю жизнь выглядел одинаково. Маленький, толстенький… Голова, как бильярдный шар. И очки с телескопическими линзами. Собственно, ждала, когда он сделает первый шаг. Но вела себя скромно. Даже когда платья мне сшили, категорически отказалась взять их себе. Говорю: в общежитии им не место. Пусть у вас хранятся. Я его так всю жизнь на «вы» и называла. В театр, говорю, пойдем или еще куда, тогда и переоденусь.
Прошло совсем немного времени, и он делает мне предложение. Полная неожиданность. Ничем не выдавал столь серьезных намерений. Наговорил разной чепухи о чувствах, одиночестве, сострадании… просил не торопиться с решением. А чего тут решать. Я, конечно, для порядка изобразила мучительные раздумья, однако снизошла. Многие мне завидовали: еще бы, отхватила такого «бобра». Да я и сама удивлялась своей удаче. Приехала из Вологды мать знакомиться с зятьком. К выбору моему отнеслась скептически, изрекла пророчество: «Ты с ним долго не проживешь». Однако мамаша оказалась не права. Жить мне с ним нравилось, и причиной тому был не только достаток и комфорт. В квартире много интересных вещей: картины, антиквариат, уникальные книги. Но наибольшее впечатление на меня произвела, не поверишь, Манефа! Вначале я относилась к ней с настороженностью, даже опасалась. Бродит такое маленькое существо, несколько похожее на крысу. Непонятно, какой у нее статус. Домработница, приживалка?.. Обратила внимание на отношение к ней Эраста Богдановича. Непонятная с его стороны почтительность. С прислугой так не любезничают, даже в наше время. Хотя Манефа явно вела домашнее хозяйство. И еще я обратила внимание, что с редкими посетителями, ну, вроде тебя, она ведет себя совсем иначе, чем, скажем, с профессором или со мной. С визитерами изъясняется простонародным говором, по‑деревенски, а с нами вполне грамотно, причем иной раз вставляет в речь французские фразы. Ко мне она поначалу присматривалась. Но без неприязни. Знаешь, как иногда смотрит старая прислуга на новую хозяйку. С подобострастием, но одновременно с затаенным злорадством. Нет, Манефа явно меня изучала. Как‑то я спросила мужа: кто она такая? Сама расскажет, если захочет, отозвался Эраст Богданович.
Постепенно наши отношения наполнились теплотой. Она как будто взяла надо мной опеку. Что называется, лелеяла. Пылинки сдувала. Раз предложила искупать меня. Я вначале даже не поняла. Что значит – искупать? Я и сама в состоянии помыться. Однако Манефа мягко настаивала… Помню, меня поразило ее тело. Не старушечье, а скорее детское. И никакого горба… И лицо без платка совсем иное…
– Интересно, чем вы в ванной занимались? – со смешком спросил Артем, вспомнив о своем общении с Манефой.
– В тот раз ничем предосудительным, – совершенно серьезно отозвалась Ладейникова. – А в дальнейшем… Впрочем, наши личные отношения никого не касаются. Дальше рассказывать?
– Конечно, только прошу не опускать интимные детали.
– Обойдешься без подробностей. Вернемся к Манефе. Позже, когда мы стали настоящими подругами, я узнала историю ее жизни. Конечно же, она происходила вовсе не из деревни. Это было придумано, так сказать, для маскировки. Настоящие имя и фамилия Манефы – Елизавета Старосильцева. Родилась она незадолго до революции в старинной дворянской семье. Во время Гражданской войны все ее ближайшие родственники погибли, а девочку взял к себе в дом и удочерил один высокопоставленный деятель из «бывших». Имелась у ребенка одна странная особенность. После четырнадцати лет она совершенно перестала расти, внешне так и оставшись подростком. В конце тридцатых годов приемного отца, да и остальных членов семьи репрессировали. Манефа спаслась чудом, благодаря своей внешности. По документам ей было двадцать лет, а выглядела она как подросток. Во время ареста близкие сказали, что приемная дочь уехала отдыхать на юг, а Манефа – младшая сестра домработницы. Позже она перебралась жить к нам, то есть к Эрасту Богдановичу.
– Послушай, дорогая, – перебил повествование Ладейниковой Артем, – для чего ты мне все это рассказываешь? Про себя, про Манефу… Какое мне до вас дело! Морочишь голову, переливая из пустого в порожнее. Дьявол, ведьмы… Есть ли они, нет ли их – мне‑то какое дело. Я – простой человек, и ничего, кроме денег, меня не занимает. Вот ты! Понятно, что, выйдя замуж за своего профессора, ты не знала, чем со скуки заняться. Сначала забавлялась со своей карлицей, потом пожелала более острых ощущений. И остальные из твоего окружения такие же. Что касается этого Трофима Петровича, то суть его игры мне неведома, да и неинтересна. Сейчас я отправлюсь домой, а завтра забуду обо всем произошедшем. Со всеми произведен расчет, в том числе и со мной. Так что ваши сатанинские игры меня больше не интересуют.

Глава 18

Она ваша старая знакомая. Вон, глядите, манит к себе крючковатым пальцем. А в другой руке держит отравленное яблочко…
Эрика Джонг «Ведьмы» 

А деньги? – немного подумав, осторожно спросила Ладейникова.
– Что деньги? – не понял вопроса Артем.
– Ты же говоришь: деньги для тебя – главное.
– Примерно так, – не стал возражать наш герой.
– Помоги мне, и я тебя озолочу!
Артем засмеялся:
– Вообще‑то говоря, я теперь не беден. Этот твой дружок Трофим Петрович мне неплохо заплатил, и покойный старец Колычев завещал свое имущество. Так что я – Крез.
– Глупый мальчик, – насмешливо произнесла профессорша. – Откуда ты знаешь о богатстве? Ну что ты получишь по завещанию? Домик в поселке Сокол. Конечно, по здешним меркам он стоит немало, но разве его можно сравнить с виллой на Лазурном берегу или замком в Нормандии?
Артем внимательно посмотрел на Ладейникову. Что и говорить: лихой видок. Волосы всклокочены, под глазом набирает краски багрово‑лиловый фонарь (и когда она успела получить его?), босые ножки высовываются из‑под Артемовой куртки. Ко всему прочему она, видать, либо простудилась и у нее высокая температура, либо просто сбрендила, потому что несет явную чушь. Бормочет о каких‑то виллах и замках… Он отвел глаза и озадаченно крякнул.
– Думаешь, с ума сошла? – правильно оценила его реакцию профессорша. – Ошибаешься, милый. Все это вполне реально. Помоги мне уничтожить Трофима, и ты получишь столько, что тебе и не снилось. Уедем во Францию и будем жить по‑царски, захочешь – вместе, а нет… – Она засмеялась, словно прозвонили хрустальные колокольчики. – А потом, ведь ты же по натуре авантюрист. Мы с тобой – одного поля ягоды. Неужели тебе не интересно?
– Откуда у тебя такие деньги? – в сомнении произнес Артем. – Опять обманываешь? Да и как это можно – уехать из страны? Нет, чепуха все это. Ты или врешь по своему обыкновению, или действительно съехала с катушек.
– Объяснять, доказывать и подтверждать долго, да и не к месту. Хочешь – верь, хочешь – нет. Но я гарантирую…
– Как известно, гарантии дает только «Госстрах», – ехидно заметил Артем. – Ну, допустим, я соглашусь. И что дальше? Я должен убить Трофима Петровича? Боюсь, из этого ничего не выйдет. Не способен я на смертоубийство.
– Я тебя вовсе не прошу принять физическое участие в его устранении.
– Тогда вообще ничего не понимаю. Какова же моя роль? Где он живет, я не ведаю. Меня туда привезли. Где находится его дом – на востоке, на западе от Москвы – мне неизвестно.
– Зато я хорошо знаю. Ты мне нужен, так сказать, для поддержки. Все остальное я сделаю сама.
Артем в сомнении пожал плечами.
– Как это понимать – для поддержки? Может, в прямом смысле? Когда будешь лезть в окно, мне что, нужно будет тебя подсадить?
– Оставь свой дешевый юмор. Рядом со мной будешь. Неужели не понятно?!
– И за это ты обещаешь мне жизнь во Франции? За присутствие?! Вот уж чепуха. Давай, Агния, выкладывай все начистоту. А иначе будь здорова.
– Хорошо, – после паузы сказала Ладейникова. – Я посвящу тебя в свой план. Я действительно хочу уничтожить Трофима. Естественно, в физическом смысле. Смерти Манефы я ему не прощу. Но собираюсь сделать это без ножа или пистолета…
– Отравить хочешь?
– Ни в коем случае. Ни один из привычных способов тут не подходит.
– Тогда как же?
– С помощью магии.
– Ну, конечно! Я и забыл, что ты – дипломированная ведьма. Значит, хочешь извести Трофима Петровича исключительно колдовством. Уж не в крысу ли превратить желаешь? Замечательное мероприятие, ничего не скажешь. Не откажусь принять участие в качестве ассистента. Вот только мне какая роль отводится? Подносить вашей мрачности волшебную палочку?
– Ты воспринимаешь все крайне несерьезно, – сухо сказала Ладейникова.
– Уж извини. Но если смотреть на происходящее серьезно – свихнуться можно. Вот ты, например…
– Думаешь, с ума сошла? До этого пока далеко. А в моих способностях ты скоро убедишься.
– А потом, после всего мы сядем в Восточный экспресс и отправимся в Ниццу.
– Я от своих слов не отказываюсь. Будет и Ницца, будет и экспресс.
Не успела Ладейникова произнести эти слова, как вокзальная дверь отворилась и в зал ворвался громадный бородатый мужчина в ватнике и кирзовых сапогах.
– Электричка скоро? – спросил он с ходу.
– Мы не знаем, – в один голос отозвались Артем и профессорша.
– А Доницеттьевка как полыхает! – безо всякой связи с предыдущим вопросом восторженно вскричал мужчина. – Любо‑дорого… Прям‑таки феерия!
– Кто полыхает? – не понял Артем.
– Дом творчества имени композитора Доницетти. Который – «Любовный напиток»… э‑э… «Лукреция Борджиа». Оперы такие. Или не слыхали? Хорошая, между нами, музыка… Задушевная… Вот, к примеру… – И мужчина приятным тенором пропел фразу на чистом итальянском языке:

Уна фуртива лагрима,
Нельо кесвоис сунто…

Из «Любовного напитка», значится. – Он внимательно оглядел присутствующих, которые потрясенно молчали. – А вы случайно не погорельцы? Вид у вас презабавный. Особливо у гражданки.
Наши герои кивком подтвердили сей прискорбный факт.
– И хорошо, что спалили, – заметил знаток оперной тематики. – Дела там, между нами, творились о‑го‑го какие нехорошие! Мерзкие делишки! Ну да ладно, как говорится, было и сплыло. Огонь очистит место…
Зал ожидания стал наполняться возбужденными людьми. Все только и говорили, что о пожаре. По обрывкам фраз, долетавшим до Артема, он понял: народ в целом одобрял гибель Доницеттьевки.
– Ведьмы там собирались и ведьмаки… – шепотом рассказывала старуха в допотопном салопе другой такой же старозаветной бабке. – Бесовщину устраивали. Отец Пафнутий урезонивать их приходил, так они его, бедного, так напоили… – бабка поджала и без того тонкие губы, – своими чародейскими зельями, что года не прошло, с колокольни, несчастный, сверзился.
– А еще, – подхватила другая салопница, – у Дуськи Кроваткиной из Сорокопятова мальчонка пропал. Годика не было. Прямо из люльки утащили. Сорокопятово ведь рядом с этой сатанинской доминой находится. Кинулся народ искать. Все на домину указывает. Ну, подошли… Давай шуметь. А что скажешь? Мол, вы малютку украли? Дак никто не видал. Орали, орали… Подъехали мильтоны. Что за шум? Эти сорокопятовцы и объяснить толком ничего не могут. Одно слово – пошехонь косматая. Дитя, говорят, у нас пропало. Сколь годов? Восемь месяцев. Да вы что, оглашенные, несете?! – слышат в ответ. – Неужто он сюда прибежал?! Кому нужен ваш сопляк? Здесь интеллигенция…
– Вот то‑то и оно, что интеллигенция, – отозвалась первая старуха и покосилась на парочку погорельцев. – А мальчонку они, видать, съели.
– Может, съели, а может, в жертву нечистому принесли. В хоромине этой испокон веку темные дела творились. Мне тятенька рассказывал, а ему евоный про тамошних господ‑то… колдуны да чернокнижники… Христианских людей изничтожали. Как‑то еще до войны канаву возле хоромины для неких целей рыть вздумали. И только копнули, на кости наткнулись человечьи. Да не могилка. Много костей… И все вперемешку…
– Страсть‑то какая!
– Ничего себе, – еле слышно произнес Артем, кивнув в сторону старух. – Неужели правда?
Ладейникова пожала плечами, но благоразумно промолчала.
Народ высыпал на перрон. Вдали раздался гудок электрички. Вскоре наши герои уже сидели на жестких вагонных скамьях: Артем у окна, профессорша – привалившись к его плечу. Она заснула, задремал и Артем. Странные обрывочные сны необычайной яркости снились ему. Сны нанизывались один на другой и, несмотря на то, что Артем поминутно просыпался, превращались в логически связанную между собой цепочку видений, одновременно фантастических и вполне реальных. Вот Дом творчества, народ в овальном зале, но головы у присутствующих если и человеческие, то весьма гротесковые. У кого‑то вместо носа хобот или вместо двух глаз – три, причем один на лбу. Тут же и вовсе животные или птичьи личины, но тоже не реальные, а словно преломившиеся в кривом зеркале. Сцена. На ней Ладейникова совершенно голая, а рядом Манефа в облике маленькой собачки. Появляется Трофим Петрович. Собственно, ничего от обычного Трофима Петровича в нем нет. Просто темная фигура без лица, однако Артем знает, что это именно он. Собравшиеся шумят, выкрикивают непонятные слова, но что именно, разобрать невозможно. Собачка Манефа бросается на Трофима Петровича, но тот отшвыривает ее ударом ноги, и Манефа превращается в язык пламени. Мгновенно вспыхивают и все присутствующие. Они становятся факелами, но не мечутся, а исполняют некий плавный танец. Наподобие менуэта. Факелы приседают, кружатся… И при этом неимоверно чадят. Только Ладейникова и Трофим Петрович не вспыхнули, но и с ними произошли презабавные пертурбации. Профессорша излучает яркий холодный свет, а фигура Трофима Петровича преобразилась в гигантское остроугольное лицо, наподобие небесного месяца, каким рисовали его в старину. На фоне сияния, исходящего от Ладениковой, грозно чернели два рога лунного серпа. В зале, меж факелов, вдруг плавно запорхали голозадые, похожие на херувимов младенцы, но только не розовые, а коричневые, словно шоколадные…
– Негритята прилетели! – завопили факелы. – Он здесь! Он среди нас!..
На этом захватывающем месте сон неожиданно прервался. Артем почувствовал толчок в плечо. Он открыл глаза. Электропоезд прибывал в Москву.
– Поедем ко мне, – заявила Ладейникова тоном, не допускающим возражений.
– Почему к тебе? Я уже три дня дома не был.
– Успеешь еще побывать… Чего тебе там делать?
– Да хотя бы помыться. После всех этих приключений я грязен как свинья.
– У меня примешь ванну. Времени у нас мало. Нужно действовать немедленно.
– Ты что же, хочешь прямо сегодня привести свой план в действие?
– Конечно. А чего медлить… Приготовлю все, что необходимо, и отправимся.
– На чем, интересно?
– У тебя же есть машина, вот на ней и поедем.
– Тем более нужно заехать домой. Ведь машина стоит у подъезда. Давай так. Сейчас берем такси, отвозим тебя, а потом я еду домой. Выкупаюсь, отдохну и приезжаю к тебе.
Ладейникова не отвечала, видимо, что‑то обдумывала.
«Наверное, боится, что я не вернусь», – подумал Артем.
– Хорошо, – наконец промолвила она. – Только дай слово… Хотя можно ли ему верить? Ладно. Придется. Но я на тебя очень рассчитываю. – В голосе Ладейниковой послышались несвойственные ей просительные нотки. – Ты уж, пожалуйста, не подведи.
Артем заверил, что непременно явится.
– Сейчас восемь, – сообщил он, взглянув на часы, – в двенадцать я буду у тебя.

Дом, милый дом. Он сунул ключ в замочную скважину. Может, плюнуть на все? Плюнуть и забыть! Не было никакой Ладейниковой, никакого Трофима Петровича. Не было и нет! Сесть сейчас в машину и рвануть в Крым. Сентябрь – самое время. Еще можно купаться и загорать, основной народ схлынул… Спокойный, тихий отдых… Покантоваться там недельки две, а потом в Одессу…
Дверь отворилась, и на пороге он увидел… пса. Сенбернар вилял хвостом, всем своим видом выражая радость, что наконец дождался любимого хозяина. Хвост двигался столь интенсивно, что поднимал волну воздуха, словно небольшой вентилятор.
– Ты здесь? Как?..
Сенбернар затряс головой, разбрызгивая во все стороны слюну.
Почему‑то Артем необычайно обрадовался. Все проблемы мгновенно отошли на задний план. Он нагнулся и обнял собаку за громадную голову. Неожиданное появление пса, исчезнувшего на другом конце Москвы, ничуть Артема не удивило. Умное животное, конечно же, смогло сориентироваться и самостоятельно добраться до его дома. Артем не раз читал о подобных случаях. А мать, естественно, впустила пса.
– Друг! – проникновенно произнес он. – Где же ты был, друг?! Мне так тебя не хватало.
Пес лизнул Артему лицо шершавым языком и умильно хрюкнул.
– Все, – вслух произнес Артем, – решено! Прямо сейчас собираемся – и в путь, на юга. Я – за рулем, ты сзади. Здравствуй, Ялта!
Пес с сомнением смотрел на него.
– Не веришь?! Погоди малость. Сейчас приведу себя в порядок… – Артем бросился в ванную и открыл воду.
Пока он мылся, намерения его еще больше окрепли. Выйдя из ванной, он наскоро вытерся и тотчас бросился собирать вещи. Пес с интересом наблюдал за его манипуляциями. Чемодан был собран, оставалось взять деньги.
Собственные сбережения Артем, по примеру своего наставника Колычева, хранил в тайнике, искусно, как ему казалось, устроенном в двойном дне древнего, принадлежавшего матери гардероба. Сработанный из дуба в начале века, гардероб претендовал на вечность. Еще будучи ребенком, Артем обнаружил, что если вытащить нижний ящик и убрать находящуюся между ним и дном гардероба фанеру, то откроется вместительная ниша, в которой можно прятать различные вещи от матери: самопал, немецкий штык, разряженную гранату‑лимонку, трофейные порнографические открытки. Позже сюда складывались деньги и некоторые ценные антикварные безделушки.
О тайнике, кроме Артема, никто не знал.
Наш герой вытащил ящик и снял фанерную крышку. Нужно заметить, что крышка была подогнана самым тщательным образом и закреплена потайным замком. Артем наугад сунул руку в тайник, хорошо помня: он почти доверху набит деньгами и драгоценностями. К его изумлению, рука провалилась в пустоту. Ничего не понимая, Артем наклонился и заглянул в нишу. Совсем пустой ее нельзя было назвать. На дне лежали несколько обандероленных пачек и кое‑какие вещицы. Но эти деньги и ценности находились здесь еще до начала событий. В тайнике отсутствовала огромная сумма, полученная за поиски эмалей, а также все капиталы и сокровища, найденные в доме у Колычева. Артем стал лихорадочно шарить по дну тайника. Бессмысленность подобных действий была очевидна, и он сам понимал это.
Наконец наш герой оставил тщетные попытки отыскать пропажу, уселся прямо на пол и вытер пот с лица. Все кончено. Средства, добытые ценой неимоверных трудов, да к тому же с опасностью для жизни, исчезли! Но куда?! Кто мог их взять? Мать? Полностью исключено. Грабители? Тогда почему они не забрали все, что находилось в тайнике? Ведь пропали только те ценности, которые были получены за последние две недели.
Пес подошел к Артему и вопросительно взглянул на него.
– Кто это сделал? – спросил Артем.
Сенбернар если и знал ответ, то доходчиво изложить его никак не мог.
– Кто это сделал!!! – заорал наш герой с такой силой, что у самого зазвенело в ушах.
Животное вздрогнуло и попятилось.
– Извини, брат, – опомнился Артем. – Это я не на тебя. – Он успокаивающе погладил собаку по лобастой башке. – Но куда же делись деньги и ценности?
Его не было дома… сколько? Считай, три дня. Мать, должно быть, на даче. Но кто кормил пса? Видимо, она приезжает вечером… То есть ночует дома. Значит, воры залезли днем. И не побоялись собаки? Но сколько она здесь? Возможно, пришла только вчера… Он вновь склонился над тайником и внимательно осмотрел верхнюю панель. Потом принес карманный фонарь и стал искать свежие царапины. Чтобы убрать крышку, следует нажать на две удерживающие ее планки. Если не знаешь, что нажимать нужно одновременно, придется долго мучиться или применить инструменты. Но ни царапин, ни отщепов не наблюдалось.
А если это «сломанный нос»? – кольнула догадка. Он знает, где живет Артем и сколько у него примерно имеется денег. Знает он также, что Артем в милицию не побежит. Но почему он не взял все? Н‑да. Что теперь делать? Какая тут Ялта! Давай‑ка подумаем. Сведениями о его приблизительных недавних доходах располагают профессорша, Трофим Петрович, его подручный Иван Николаевич и шофер последнего – «сломанный нос». Хотя Ладейниковой известно только, что он получил какие‑то деньги. Вряд ли она будет связываться с ограблением. Зачем ей это? Другие двое… Трофим Петрович? Маловероятно. Иван Николаевич? Тоже сомнительно. Остается «сломанный нос». Круг замкнулся. И опять же возникает очевидный вопрос. В тайнике осталось пять тысяч его собственных денег… старинные ордена, бриллиантовое кольцо… Чем же эти вещи не понравились?
Взгляд Артема рассеянно пробежал по комнате. На тахте валялась холщовая сума, о которой он в последнее время совсем забыл. В ней должна лежать византийская эмаль с изображением Иоанна Предтечи. Неужто и ее украли?
Он залез в суму. Эмаль оказалась на месте. Она по‑прежнему была завернута в кусок красного бархата, который дала ему мать. Артем развернул материю. И вновь он поразился необъяснимому оптическому явлению. Комната внезапно озарилась. Стал ли тому причиной одинокий луч солнца, пробившийся из‑за туч, или подобный эффект создавал свет, отразившийся от эмали? Артем поймал себя на мысли, что от иконы Иоанна Предтечи невозможно отвести взгляд. На нее хотелось смотреть и смотреть. Он сдул с нее несуществующие пылинки, потом протер поверхность рукавом рубашки. Разноцветные вкрапления заиграли еще ярче.
Так, что же делать дальше? Нужно разобраться во всем и поставить наконец точку. А посему нужно отправиться к профессорше и допросить ее с пристрастием. А если она окажется ни при чем, нагрянуть к Трофиму Петровичу… Может, все‑таки он замешан в исчезновении денег? Артем повертел в руках эмаль. Оставлять ее дома он, конечно же, не собирался. Взять с собой? Но куда положить? Во внутренний карман куртки она не влезет, а в наружных будет мешать. Ага, вот что он сделает! Нужно пришить к подкладке куртки временный карман.
Полчаса он осваивал новое для себя портняжное искусство. Наконец, пусть вкривь и вкось, но потайной карман был пришит. Артем затолкал туда эмаль. Затем он перекусил, накормил собаку и лег спать, а проснувшись, наскоро умылся и стал собираться к Ладейниковой.

Вот и знакомая дверь. Все та же латунная табличка, повествующая, что тут некогда проживал профессор медицины Эраст Богданович Ладейников. Табличка – своего рода мемориальная доска. Человека давно нет на свете, а она поблескивает в полумраке лестничной клетки, напоминая о суетности бытия. Какая разница, был ли он профессором или, скажем, простым водопроводчиком? Тлен ждет обоих. Правда, водопроводчики не украшают своих дверей подобными знаками собственной значимости. Но кто знает, чей вклад в цивилизацию значительней. Без теплого сортира в наше время невозможна подлинная духовность.
Подобные мысли пришли в голову Артему, когда он крутил винт механического звонка. Как обычно, дверь долго не открывали. Артем было подумал, что вообще не отворят никогда – ведь Манефы больше нет, а способна ли Ладейникова на столь героический поступок?
– Кто там? – послышалось наконец откуда‑то из небытия.
– Ваш преданный слуга, – отозвался Артем.
Защелкали замки, дверь, придерживаемая цепочкой, чуть отворилась, и в проеме показалась закутанная полотенцем голова.

– Только я не один, – заметил Артем, указывая на стоящего рядом пса.
– Собака? Откуда? Впрочем, какая разница.
Звякнула цепочка, и Артем, а вслед за ним пес прошли в прихожую.
– Громадная какая! – удивилась профессорша. Она была облачена в банный халат, и Артем почувствовал – от нее попахивает алкоголем. – Где ты ее взял?
– Не спрашивай, дорогая. Это мой верный друг и защитник. Выручал в труднейшие минуты. Возможно, и сейчас пригодится.

Профессорша оценивающе оглядела пса.
– Возможно. Хотя у меня собственная метода. Проходите оба. Одна я теперь… – она вздохнула. – Манефа бы вас, наверное, не пустила. Собак она не любила. Ну да ничего… Скоро она будет отомщена. Высокопарно звучит, но я своего добьюсь. Представляешь, приехала, стою у двери и только тут вспомнила: ключи от квартиры тоже остались в сумочке. Хорошо, у соседки всегда хранились запасные. Вошла… Пустота, как в безвоздушном пространстве. Словно со смертью Манефы и моя жизнь кончилась…
– Что же собираешься предпринять?
– Увидишь. Ты на чем приехал?
– На машине.
– Отлично! Вечером отправимся к Трофиму. Последняя, так сказать, схватка.
– Но я не представляю, где он живет.
– Ничего, я знаю.
Артем с интересом взглянул на хозяйку:
– Бывала, что ли, у него? Чем же вы занимались?
– Не тем, про что ты думаешь! – отрезала Ладейникова. – Разувайся, снимай куртку, а собака пускай остается здесь.
Сенбернар, казалось, понял слова хозяйки дома. Он послушно лег на пол, положив голову на передние лапы.
– Умница, – похвалила Ладейникова. – Иди за мной, – позвала она Артема.
Наш герой прошел по знакомому коридору, но не в гостиную, на стенах которой висели полотна старых мастеров, и не в будуар хозяйки, а куда‑то еще дальше, в глубь квартиры. «Сколько же здесь комнат? – размышлял он. – Просто дворец, да и только». Она открыла перед ним дверь:
– Входи.
Когда Артему случалось бывать в профессорской квартире, он постоянно поражался запахам, присутствовавшим в ней. Нигде больше не приходилось обонять столь необычные ароматы: смесь пряных восточных курений и одновременно странных, гнилостных, отвратительных, но если принюхаться, весьма притягательных, возбуждающих запахов. Правда, нужно отметить, что присутствие их было ненавязчиво, словно слабый ветерок доносил издалека тяжелый дух цветущей черемухи. Но как только Артем переступил порог комнаты, в нос ему ударила такая вонь, что он чуть не пошатнулся. В комнате оказалось почти темно, лишь поодаль, видно, у стены, теплилась пара синих огоньков.
– Откуда такое жуткое амбре? – спросил наш герой у хозяйки чуть ли не с испугом. – Вы тут трупы храните?
– Ты о запахе? А я почти и не чувствую.
– Как это не чувствуешь? Да в свинарнике дух легче!
– Чепуху несешь, – сердито заявила Ладейникова. – Манефа была очень чистоплотной.
– Так это ее обиталище?
Вместо ответа профессорша щелкнула выключателем. Небольшая комнатка, узенькая кровать, комод, заставленный какими‑то предметами, назначение которых на первый взгляд было совершенно непонятно. Большой шкаф типа книжного, за его стеклянными дверцами, кроме пары десятков объемистых томов древнего обличья, громоздились банки и бутыли, глиняные горшки и даже небольшой перегонный куб из меди. На стенах висели пучки засушенных трав, какие‑то непонятные цветные схемы… Имелись здесь еще более странные вещи: прибитые к стене громадные распростертые крылья, вроде совиных, висящая тут же маска, изображающая некое чудище. Артем приблизился к комоду. Прямо над ним висела большая, сделанная из черного дерева рогатая голова с двумя лицами, смотрящими в разные стороны. Работа была весьма искусной и, видимо, очень старинной. Оба лица были вырезаны с величайшим тщанием, причем одно из них было наполнено какой‑то зловещей скорбью, а другое, напротив, являло сатанинскую усмешку.
– Кто это? – спросил Артем, указывая на голову.
– Леонард, – ответила Ладейникова. Но кто такой этот Леонард, чем он известен и почему у него два лица – не объяснила.
Прямо перед головой на комоде возвышалась огромная стеклянная чаша, даже скорее ваза на ножке, наполненная какой‑то темной жидкостью. Тут же имелся большой железный котел, вроде чугуна… На комоде, помимо перечисленных вещей, находились несколько черных свечей, большой кинжал, две наполненные водой плошки синего стекла, в которых плавали горящие свечи, пара искусственных человеческих глаз и прочие странные штуковины, например большой хрустальный шар, внутри которого мерцал огонек, и два корня какого‑то растения, удивительно похожие на фигурки мужчины и женщины.
Артем сунул руку в котел и извлек предмет, который он тоже сначала принял за черный узловатый корень, однако, присмотревшись, в ужасе разжал ладонь, и предмет упал бы на пол, не подхвати его Ладейникова. Это была высушенная кисть руки, скорее всего человеческая, хотя, возможно, и обезьянья.
– Осторожно, – укоризненно произнесла профессорша. – Здесь все очень хрупкое.
– Ничего себе! Это что же, настоящая рука? Кому, интересно, она принадлежала и для каких целей присутствует здесь?
– Все эти вещи – колдовские амулеты Манефы, – пояснила Ладейникова.
– Понятно, почему здесь так воняет, – заметил Артем, указав на отрубленную руку. – Послушай, а твоя Манефа не опасалась, что прежний ее хозяин когда‑нибудь явится за своей частью тела?
– А он и являлся, – совершенно спокойно отозвалась профессорша. – И не только он…
Артему уже надоел этот зловещий музей, да и стоявшая в комнате вонь вызывала тошноту. Он оглянулся на дверь:
– Пошли отсюда, нам нужно потолковать.
– А чем тебя не устраивает это место?
– Присесть негде.
– Да вот же стул!
– Душно мне.
– Придется потерпеть. Именно здесь нам с тобой предстоит немного поработать, прежде чем отправляться на встречу с Трофимом.
– Колдовать будем?
– Вроде того.
– У меня, знаешь ли, новые неприятности, – сообщил Артем, опускаясь на стул. Он понял, что придется остаться.
– А что случилось?
– Пропали деньги, которые я получил от Трофима Петровича, вернее, от его подручного за работу… да и наследство, оставленное мне Колычевым, исчезло. Все было надежно спрятано. Пачки купюр, драгоценности… И вот что странно. Хранившиеся в тайнике ценности, положенные туда до начала всей этой кутерьмы, так и остались лежать на месте. Если действовали грабители, то почему не унесли все?
– Ничего удивительного.
– То есть?! Как это понимать: «ничего удивительного»?!
– Да очень просто – никаких денег тебе никто не давал. Это отвод глаз.
– Ты чего такое городишь?! Какой еще отвод глаз?! «Куклу», что ли, мне подсунули? Так я проверил. Каждая купюрка одна к одной.
– А ты эти деньги тратил?
– Кажется… Хотя нет. Когда я отправился в Плутаев, то вроде взял с собой пару пачек на непредвиденные расходы… В куртку, помнится, сунул… Или в суму? Совсем забыл! Так и их нет. На дорогу я тратил свои.
– Вот видишь!
– Что видишь?! Что?!
– Да не ори ты, а лучше послушай… Это не деньги вовсе… Ты стал жертвой наведенной иллюзии. Своего рода гипноза.
– Хорошо, допустим, это был гипноз! А у старца?.. Там‑то я сам достал сокровища из тайника… И карты эти проклятые, как их там… в нем находились, между прочим. Карты‑то не улетучились…
– Да и у твоего Колычева работала та же самая схема.
– То есть ты хочешь сказать: это все подстроено Трофимом Петровичем?
– Вроде того. Может, им, может, кем другим…
– Кем другим?! Говори же, черт бы тебя побрал!!! – Артем вскочил со стула, готовый броситься на Ладейникову.
– Погоди. Расскажи лучше… Вот ты пришел к Колычеву… Дальше что происходило?
Артем вкратце, перескакивая с одного на другое, поведал о висящем вниз головой трупе старца, о домоправительнице, засунутой в холодильник, о предсмертной записке и тайнике, набитом деньгами и драгоценностями…
– А теперь смекай, – оборвала его сбивчивые речи Ладейникова, – кому и зачем нужно было убивать твоего приятеля да в придачу его сожительницу. Ведь из дома ничего не пропало. Не думаю, что столь уж сложно было отыскать тайник. И еще. Ладно, убили! А дальше‑то… К чему подвешивать его за ногу?.. К чему прятать труп в холодильник?.. Чепуха! Повторяю, ты стал жертвой направленной галлюцинации.
– Ты думаешь?! – вскричал наш герой. – Нет, погоди, не может быть! А ты знаешь, что произошло потом, когда я вернулся?
– Ну, выкладывай. Ты думаешь, описанное тобой случилось на самом деле? Собака тебя выручила? Где, кстати, ты ее взял? Ах, в Плутаеве приблудилась. Сколь породистые животные водятся в российской глубинке. Просто невероятно! Ладно. С собакой еще предстоит разобраться. Послушай меня. Этот Трофим – личность не просто опасная, он, возможно, даже не человек.
– А кто же?
– Пока не знаю. Слышал выражение «исчадие ада»?
– Ну?
– Так вот… – она сделала красноречивую паузу.
– Я во всю эту хреновину не верю, – произнес Артем.
– Ну и дурак! После всего, что с тобой произошло… Ты кто по гороскопу?
– Не понял.
– Какой у тебя знак? Ну, родился в каком месяце, число назови?
– Тринадцатого июля.
– Рак. Да еще тринадцатого…
– И что из этого следует?
– Мне кажется, во всей этой истории все вращается именно вокруг тебя.
– Мне уже на это намекали.
– Кто?
– Один из предыдущих обладателей карт. Увидев меня, он решил, что я посланец дьявола.
– Так‑так. А дальше? Посланец… Что он еще говорил?
– Про карты рассказывал. Мол, они волшебные…
– С картами и так все ясно. Про тебя что толковал?
– Ну, вроде того, словно я не понимаю, в какую историю ввязался.
– Это уж точно! Еще?..
– Про собаку толковал непонятное. Они, говорил, всегда идут рука об руку…
– Они? Кто они?
– Я не понял. Еще про Смольского рассказывал.
– Он что, знал Смольского?
– Да. Консультировался у него по поводу карт.
– Вот даже как!
– Его, кажется, убили?
– Смольского‑то? Верно, убили.
– Трофим Петрович утверждал: твоих рук дело. Говорил, мол, ты хотела завладеть картами и, вообще, стать главной в вашей, как это сказать…
– Конечно, кто же, кроме меня, – перебила Артема профессорша. – Трофим сам претендовал на роль лидера. Вот он и убрал Смольского.
– От вас, естественно, правды не добьешься. – Артем насмешливо взглянул на Ладейникову. – Оба, как видно, хороши. Два сапога – пара. Ни на грош ни одному не верю. Об одном сейчас думаю: как разобраться, кто из вас меня обманул.
– Да успокойся ты… Верю, не верю… Как ребенок, право… Я же тебе сказала: помоги мне справиться с Трофимом, и все твои желания исполнятся. Деньги? Да сколько угодно! Удовольствия? Немереное количество!
– Сейчас опять про Ниццу рассказывать будешь? Хватит! Обещал, что помогу, значит, помогу! Давай выкладывай свой план.
– Совсем другой разговор, любовничек. Ладно, слушай. Справиться с Трофимом можно лишь его же методами.
– Это как?
– Колдовством.
– Понятно, понятно… Продолжай…
– Нужно сделать восковую куклу, вольт… Его подобие.
– Подобие, преподобие, бесподобие… Так делай! – Артем скептически взглянул на Ладейникову. – Чушь все это… Скорее бы уже кончилось. Надоело до чертиков! Колдуй, баба, колдуй, дед… Замешивай свое ведьминское тесто, лепи… Я‑то тебе зачем?
– Узнаешь в свое время. Итак, приступаю.
Она подошла к шкафу, отворила его дверцы, достала спиртовку, миску с каким‑то веществом. Зажгла спиртовку и поставила на нее миску.
– Воск, – пояснила она. – Ты, наверное, не знаешь, но существует древний способ колдовства с помощью восковой куклы, или, другими словами, вольта. Например, желаешь наслать на конкретного человека болезнь. Для этого нужно достать какие‑нибудь части тела данного человека.
– Какие части тела? – Артем иронически посмотрел на профессоршу. – Руку, что ли, или ногу?
– Не говори глупостей. Какая там нога… Ногти, волосы или, скажем, удаленный зуб. Слышал, наверное, выражение: «Зуб на него имею». Так вот. Зуб недруга использовался для колдовства против него. Частичку естества околдовываемого закладывали в его восковое подобие.
– У тебя что же, имеется зуб Трофима Петровича? Ты с его стоматологом знакома? Или сама тайком вырвала, когда он спал? Чушь какая!
– Для колдовства одного зуба мало, – спокойно продолжала объяснять Ладейникова, стеклянной палочкой помешивая варево. – Нужны и другие ингредиенты. Щепотка того, щепотка другого… Вот смотри…
Она вытащила из шкафа банку с надписью: «кладбищенская земля», длинной лабораторной ложечкой зачерпнула немного и всыпала в варево.
– Опять же землю можно брать не с любой могилы. Следуем дальше. Некоторые травы, горец, например, называемый в народе почечуйной травой. Бросаем и его. Размолотые в муку кости мертвеца, опять же не любого… Туда их. Еще некоторые травки… Высушенную жабу…
– Тьфу, гадость! – сплюнул Артем.
– Не спорю. Но выбирать не приходится. Если уж это не поможет, тогда я не знаю…
– Считаешь, сработает? – недоверчиво поинтересовался Артем.
– Должно. Вещь проверенная. Ты же помнишь моего мужа?.. Эраста Богдановича?
– Ну?
– Вот тебе и ну!
– Неужели с помощью этой дряни со света сжила?!
– Эраст был, что называется, не юноша…
– И тебе захотелось новых ощущений?
– Не перебивай! Но, как говорится, седина в бороду, бес в ребро. Нашел он себе молодую девку и развлекался с ней. Денег у него куры не клевали, да ты знаешь… А с деньгами можно хоть кого уломать. Я все знала, однако не препятствовала. Пускай старичок потешится. Но дело зашло довольно далеко, он решил меня бросить и жениться на молоденькой. Каково, да?! Однако не на ту напал. И Манефа была на моей стороне. Короче, старый пердун надоел нам обеим. Сотворили мы с ней вольт моего благоверного. Ну и…
– Извели беднягу?
– А то… И, знаешь, как искусно подгадали. Вычислили, когда Эраст находился у нее, и привет. В мгновение ока умер от инфаркта. Прямо в постели. А этой‑то сучке каково! Правда, и она не дурой оказалась. Сумела избавиться от тела. Каким‑то образом отволокла моего муженька (представляешь, голого!) в лесополосу, где его позже и отыскали. Такая вот история. – Во время своего жуткого рассказал Ладейникова не переставала помешивать слабо кипящее варево.
– Не верю! – вскричал Артем. – Бабкины сказки! Ты небось сама же его и отправила?
– Глупости! Отравила! Дура я, что ли, рисковать. Потом вскрытие, экспертиза… Любой мало‑мальски сведущий патологоанатом определит отравление. Один укол свинцовой иглой в сердце, и все, – отозвалась профессорша.
– Твой Эраст, сама же говоришь, старый был. Забавлялся с бабенкой, а сердце и не выдержало. Просто совпадение.
– Имели место и другие подобные факты, – спокойно заметила Ладейникова.
– Хорошо, а почему в таком случае ты не извела соперницу?
– Зачем? Тут же появится другая. Нет уж. Всегда нужно убирать первопричину.
Артем потрясенно молчал. Примолкла и профессорша. Время от времени она добавляла в миску с воском щепотку то одного, то другого вещества, наконец в последний раз перемешала варево и дунула на пламя спиртовки.
– Послушай, – вновь начал расспросы Артем, – вот ты говоришь: нужно иметь какую‑либо часть тела околдовываемого. Ты что же, заранее запаслась органикой Трофима Петровича?
– У меня есть кое‑что получше, – весело сообщила Ладейникова. Она достала из кармана халата вещицу, в которой Артем признал дамскую пудреницу, и повертела у него перед носом. – Вот где у меня Трофим.
– Не понял.
– Есть еще один способ, – охотно объяснила профессорша. – Здесь внутри имеется зеркальце. Когда вчера ночью этот гад вторгся, кстати, с твоей помощью, на наше собрание, я успела поймать его изображение. Этого достаточно, чтобы навести порчу, тем более изготовить вольт.
Ладейникова положила пудреницу на комод, взяла из шкафа медный пестик и стукнула по пудренице. Раздался хруст.
– Порядок, – изрекла она. – Теперь этот гад не уйдет. А сейчас приступаем к главному – к изготовлению куклы. – Она извлекла из миски почти остывшую восковую массу и стала лепить из нее фигурку человечка. Артем подошел вплотную и внимательно следил за движениями ее пальцев.
Работала Ладейникова довольно тщательно, стараясь лепить куклу как можно аккуратнее, воспроизводя даже детали принадлежности к мужскому полу. При этом она шептала что‑то невнятное под нос. Потом она извлекла из сломанной пудреницы мелкие осколки зеркала и натыкала их в восковое подобие. В заключение колдовского обряда она взяла самый крупный осколок, надрезала себе мизинец левой руки и размазала выступившую кровь по голове куклы.
– Теперь твоя очередь. Давай руку.
– Не хочу я ничего давать! Зачем это?..
– Наша кровь должна пасть на его голову. Ведь мы оба желаем ему смерти.
– А может, достаточно твоей? Мне почему‑то не нравится все происходящее…
– Хватит придуриваться, любовничек! Не тяни!
Артем неуверенно протянул руку. Острая боль пронзила мизинец, слабым уколом отозвалась где‑то в сердце.
– А ты, оказывается, слабонервный, – насмешливо заметила профессорша. Она выдавила из мизинца каплю крови и капнула ее на вольт. – Все! Теперь иглы… – Ладейникова порылась в шкафу, достала продолговатую коробку вроде пенала. – Ровно семь штук.
– Дай посмотреть, – попросил Артем.
Профессорша протянула ему напоминающий длинную булавку предмет.
– И ты хочешь сказать, если проткнуть этой штукой куклу, человек в одночасье загнется? Извини, поверить не могу.
– Скоро убедишься.
– А если не удастся? Ведь Трофим Петрович – мужик решительный. Я, откровенно говоря, его опасаюсь.
Ладейникова вздохнула:
– Ты прав, конечно. Он хитер и беспощаден. Но я все‑таки решила сразиться с ним. А ты… Смотри сам. Но знаешь, как говорится, «или пан, или пропал».
– Дружок твой пришел, – заметила профессорша. – Может, у него совета спросишь? – В ее голосе не слышалось иронии, а звучали лишь усталость и равнодушие.
– Ну что, Ней, сразимся с врагом рода человеческого? – спросил Артем. Он и сам не смог бы ответить, почему произнес именно это определение.
Пес подошел вплотную к Артему и ткнулся мокрым носом в его ладонь.
– Он готов, – отчего‑то внезапно повеселев, заметила Ладейникова. – А ты?..

Глава 19
COUP DE GRACE

И все же какой‑то тяжелый камень лег ему на сердце; словно он опять оказался совсем один, как проклятый, без надежды прорвать огненный круг ворожбы, умилостивить судьбу…
Мирча Элиаде «Девица Кристина» 

Ну что, вперед? – спросил Артем. Он взглянул на часы: десять вечера.
– Да, пора, – отозвалась Ладейникова. Куклу она упаковала в коробку из‑под конфет и зачем‑то перевязала ее красивой шелковой лентой.
– Для чего это? – не понял Артем.
– Подарочек дорогому другу, – усмехнулась она. – Кроме того, следует прихватить в дорогу кофе и бутерброды.
На сборы ушло еще полчаса. Они вышли на улицу. Было холодно, шел довольно сильный дождь. Пес мгновенно забрался на свое любимое место – заднее сиденье, растянулся во всю длину и захрапел. Профессорша села рядом с Артемом. Одета она была словно для загородного пикника: в черные брюки‑эластик и куртку такого же типа. На голове – темный платочек. Скромница, да и только.
– Куда едем?
– В Нелидово.
– Далековато, хозяйка, – Артем старался подражать интонациям заправского таксиста. Ладейникова поддержала тон:
– Не волнуйся, командир, не обижу. Давай гони на рысях.
Артем засмеялся:
– На чай‑то дашь?
– Какой разговор. «Два счетчика» плачу.

– Ну, тогда домчим с ветерком.
«Волга», разбрызгивая лужи, покатила по мокрым пустынным улицам.
– Осень… – сообщила профессорша.
Артем охотно подтвердил сей факт.
– За окном сыро и мерзко, а у тебя в машине тепло, и собака так уютно похрапывает.
– А может, не поедем никуда? – предложил Артем. – Вернемся, выпьем за упокой души твоей Манефы да завалимся в постель.
– Ее душа не упокоится, пока не будет отомщена, – строго заметила Ладейникова. – И я не успокоюсь… Нет уж… Раз решили – обратной дороги нет.
– Не верю я в эту ерунду, – сказал Артем. – Восковые куклы, колдовство… Чушь! Как пишут в газетах: в век атома и электроники… Какие сейчас могут быть чудеса? Проще нанять громилу… Раз‑два – и в дамках.
– Есть ли смысл дискутировать? – отозвалась профессорша. – Убедишься на деле.
– Я поехал только для того, чтобы разобраться с деньгами. Куда они все же делись?
– Тебе же ясно объяснили. Никаких денег не было и в помине. Фантомы это… Наведенные галлюцинации. Да и вообще, дались тебе эти деньги. Уничтожим Трофима – золотом осыплю… Или тоже не веришь?
– Не вполне.
Дождь постепенно перешел в мокрый снег. Мерно работали «дворники». Разговор сам собой прекратился. В голове у Артема вертелись разные вопросы, но возобновлять диалог он не желал, понимая: сейчас последуют новые истории, столь же неправдоподобные, как и предыдущие. Пока что самым таинственным и необъяснимым для него явилось исчезновение денег. Наведенная галлюцинация – утверждает эта ведьма. Возможно, и так, но всего вероятнее – просто обокрали. Не он первый, не он последний… Проще всего плюнуть на все и забыть. Ну, случаются промахи. С кем не бывает. А сейчас, поддавшись на сладкие уговоры и невероятные посулы, он влезает в это болото все глубже.
Вообще говоря, складывается впечатление, что его словно кто‑то водит на одном месте. Как в лесу, когда заблудишься. Ходишь и ходишь кругами, а выбраться на белый свет не можешь. По сути, сколько человек причастны к этой идиотской истории? С чего она началась? С покупки эмалей у той старухи возле комиссионки. Дальше. Эмали попадают к Вартану. Вартана сажают. Он, Артем, выкупает их у Ладейниковой. Появляется таинственный заказчик. Консультация у Колычева. Дальше вновь возникает профессорша…
– Послушай, Агния, – прервал Артем молчание, – а твой новый муж знал о ваших сатанинских сборищах?
– Вартанчик? Кое‑что я ему, конечно, рассказывала, но в целом он относился к этому вроде тебя… Скажем так, скептически. Его интересовали только деньги.
– А вот эти эмали… Неужели ты действительно не знала, что в коробке спрятаны карты?
– Если бы знала, разве бы отдала? Вытащила бы их сначала…
– Хорошо, допустим. Ты утверждаешь, что про карты тебе сообщил Колычев?
– Ну да.
– А как ты считаешь, кто спрятал карты в коробку с эмалями?
– Не знаю, возможно, Смольский.
– А кто вообще такой этот Смольский?
– Трудно сказать. Говорили, появился в Питере сразу после войны. Специалист по антиквариату, особенно по древним и старинным книгам… Тогда, после блокады, в Питере оставалось много бесхозного добра, которое отдавали за бесценок, иной раз за пару банок тушенки. Говоря высоким штилем – призрак голода еще витал над городом…
– Это все я знаю. Какое отношение Смольский имел к вашей секте?
– Не произноси слово «секта». Я его не терплю. В принципе весьма поверхностное. Контакты Смольского с нами напоминали контакты Трофима. Он тоже претендовал на роль посвященного, то есть располагающего одному ему ведомой информацией. Действительно, определенные навыки у него имелись, кроме того, он прекрасно знал сам предмет, но чисто на книжном материале. С практической стороной он не был знаком в отличие от Трофима. Именно Смольский раскопал данные о картах. И продемонстрировал их нам на одном из собраний. Даже лекцию прочитал, как профессор студентам. Вскоре после этого его и убили. И знаешь, каким образом? Подвесили за ногу, точно так же, как и твоего дружка Колычева.
– Неужели?!
– Именно.
– А когда это случилось?
– Точно не помню. Где‑то в конце пятидесятых… Кстати, а ты знаешь, что означает в Таро карта Висельника? На ней изображен человек, подвешенный вниз головой за правую ногу. Двенадцатый номер Старших арканов Таро предсказывает возможность сознательной жертвы, приносимой для перехода в иное, часто более совершенное качество. Впрочем, некоторые авторитеты трактуют эту карту как возможность выхода сухим из воды.
– Ага.
– Так вот. Этот Смольский, надо думать, и спрятал карты в коробку с иконами. А саму коробку отдал на хранение какому‑нибудь знакомому, у которого ты ее и купил.
– У старухи, – машинально произнес Артем. Какие‑то смутные, пока что не оформившиеся мысли шевельнулись в его голове. – А как выглядел Смольский?
– Да обычно. Немолодой, среднего роста…
– Немолодой – это в каком же возрасте?
– Лет, наверное, около шестидесяти. Хотя, конечно, прошло довольно много времени. Годков десять, а то и больше. Видела я Смольского раза три, не более, и его облик почти стерся в памяти. Помню только, что невзрачный мужик. Не произвел впечатления.
– Зачем, по‑твоему, он засунул карты в коробку с эмалями?
– Это как раз совершенно понятно. Карты генерировали зло, а иконы их как бы запечатывали. Своего рода защитный механизм.
– Трофим Петрович мне тоже нечто подобное говорил. Слушай, а ты Колычева лично знала?
Ладейникова с минуту подумала.
– По‑моему, нет. Он к Эрасту Богдановичу, как мне кажется, ни разу не приходил. Обычно присылал кого‑нибудь вроде тебя… Насколько я знаю, они крайне редко контактировали между собой.
– Почему?
– Эраст Богданович предпочитал обделывать свои гешефты без посредников.
– Скажи, пожалуйста, вот ты сейчас упоминала значение карты Висельника. Но для чего нужно было умерщвлять Смольского, да и Колычева, столь странным способом – вешать, да еще за ногу?
– Думаю, это символ. Что он означает и кому адресован, мне не ясно. Но в любом случае он напрямую связан с толкованием карт Таро. Слышал такое слово – реинкарнация?
– Нет.
– Означает перевоплощение, перерождение… Когда одна сущность переходит в другую…
– Переселение душ? – спросил Артем, на досуге читавший журнал «Наука и религия».
– Не только, еще и разумов.
– Как же это возможно?
Профессорша засмеялась:
– А если нет, то почему?
– То есть ты хочешь сказать: можно переместить сознание человека в другое тело?
– Ну да, о пытливый отрок. Это хотя и относительно редкое, но вероятное явление. Наверное, слышал: в психиатрических больницах встречаются Наполеоны, Цезари и Сталины.
– Издеваешься?
– Ничуть. Конечно, очень часто подобные явления объясняются обычной шизофренией. Но случается, некая сущность действительно завладевает разумом живого человека. В Средние века таких считали одержимыми дьяволом. Однако это всего лишь случайное внедрение нематериальной субстанции в реальное тело. Другое дело, когда происходит подготовленный переход. Обычно это результат вмешательства неких высших сил.
– Все того же дьявола?
– Как правило.
– Но зачем дьяволу делать человека бессмертным? Ведь в таком случае он никогда не получит его душу.
Ладейникова вновь захихикала:
– У подобного человека души давно нет. Она, так сказать, уже отдана в уплату и только дожидается своего часа. Передается исключительно разум. Причем на определенных условиях. Я думаю, этот Трофим с помощью карт собирается вызвать дьявола и вступить с ним в сделку.

Примерно через час «Волга» подъехала к Нелидово.
– Куда дальше? – спросил Артем у своей пассажирки.
– Сворачивай налево, вот по этому проселку.
Снег между тем усилился и пошел крупными хлопьями. «Дворники» не успевали сгребать его с лобового стекла. Артем вышел из машины, протер стекло, но это ничуть не улучшило ситуации. Дальше двигаться пришлось почти вслепую. Однако, к удивлению нашего героя, Ладейникова неплохо ориентировалась среди заснеженных дач. Она четко и деловито руководила движением, и, хотя машина ехала очень медленно, через пятнадцать минут приказала ему остановиться.
– Дальше – пешком, – сообщила профессорша. – Тут идти всего ничего, и лучше, чтобы наше появление прошло незаметно.
Пес мгновенно встрепенулся и вскочил.
– Давай‑ка вначале перекусим, – предложила Ладейникова, – а то мало ли как сложатся обстоятельства.
Она достала из сумки термос с кофе и бутерброды. Один сунула в пасть собаке. Кофе оказался крепким, но почти не сладким.
– Именно такой я люблю, – пояснила профессорша, – а если желаешь послаще, вот тебе сахар.
– Запасливая, – отметил Артем. – С тобой не пропадешь. – Как ни странно, подобная мелочь добавила ему уверенности.
Ладейникова дала еще один бутерброд псу, который, благодарно хрюкнув, мгновенно проглотил его, потом обратилась к Артему:
– Итак, мой верный паж…
Игривость тона не понравилась нашему герою, но он промолчал и вылез из машины. Следом за ним выбрались профессорша и пес.
Снег внезапно прекратился, и из туч выпал рогатый месяц. В его блеклом сиянии крыша близлежащего дома, увенчанная остроконечной башенкой с флюгером, занесенная улица, деревья, согнувшиеся под тяжестью облепившего их мокрого снега, казались декорацией к древней страшной сказке. Призрачный мир, готовый через секунду исчезнуть. Одинокий фонарь на столбе отбрасывал на землю узкий конус красноватого света. На веточках куста сирени повисли капельки влаги, чуть прихваченные легким морозцем. Теперь они сверкали и переливались, словно драгоценные камни, усиливая ощущение нереальности происходящего.
– Красота, – выдохнул Артем, обычно не склонный к созерцательности.
– Зима, видать, в этом году ранней будет, – отозвалась профессорша.
Так, обмениваясь впечатлениями и делая прогнозы, пытливые исследователи медленно продвигались вдоль пустынной улицы. Стояла полная тишина, лишь снег поскрипывал под ногами. Пахло только что разрезанным арбузом. Неожиданно Артем поймал себя на мысли, что все происходящее кажется ему давным‑давно виденным сном. В последнее время подобные ощущения посещали его не раз, но именно сейчас он вдруг отчетливо ощутил – реальность так же зыбка, как эта иллюзия настоящей зимы. Завтра потеплеет, и снег растает… чтобы выпасть снова.

Пес носился по заснеженной дороге, несомненно, пребывая в восторге. Он бегал кругами, опустив нос в снег, словно отыскивая застигнутых пургой заблудившихся путников.
– В своей стихии, – заметила Ладейникова, указывая на собаку. – Искатель затерянных душ.
– Долго нам еще топать? – спросил Артем.
– Почти пришли, – ответила профессорша. – Устал, что ли?
– Ноги промочил.
– А я предусмотрительно надела теплые сапожки. Ну, ничего. Сейчас обогреемся. В прямом смысле. У камина. У Трофима ведь имеется камин. И в эту минуту он сидит перед ним, вытянув к огню ноги, покуривает трубочку и читает какой‑нибудь древний манускрипт. А тут мы! Пустите обогреться, мил человек. Можете угостить нас рюмочкой коньяка или стаканчиком пунша. Не откажите великодушно. А то мы озябли и промокли… Зуб на зуб не попадает.
– Ты это серьезно? Мы же вроде отправились на непримиримую битву?
– Битва от нас никуда не уйдет. Вначале нужно определиться с диспозицией. Потолковать по душам…
– То есть ты согласна на компромисс. А какова его цена? Карты небось?
– Компромисса быть не может! Пепел Манефы стучит в мое сердце! Но сгоряча тоже действовать не след. Давай‑ка направо, вот в этот проулок.
– Смотри!.. – Артем указал на четко заметную даже в полумраке цепочку следов. На девственной поверхности белейшего снега темные отпечатки были отлично различимы.
Артем нагнулся, достал из кармана куртки фонарик, стал их разглядывать.
– Ничего не пойму, – обескураженно заметил он. – Странные какие‑то следы. Больше на копыта похожи. Корова, что ли, здесь прошла? Но откуда в полночный час тут быть корове? Да и следы цепочкой. Так коровы не ходят.
Он вновь склонился над землей.
– Конечно, никакие это не копыта. Похоже, прошел человек, обутый в остроносые сапоги с высоким закругленным каблуком. Причем опирался он на пятку, поэтому оттиск каблука виден отчетливо, носок едва различим.
– Да ты прям следопыт, – насмешливо заметила Ладейникова. – Так кому все‑таки принадлежит отпечаток? Парно– или непарнокопытному?
– Двуногому.
– Наверное, наш друг Трофим решил перед сном прогуляться. Моцион, так сказать.
– Погоди шутить, Агния, – с изумлением произнес Артем. – Следы‑то!.. Посмотри!..
– Что такое?
– Куда же они делись?! Обрываются… Вроде шел‑шел… и улетел…
– А чему же тут удивляться? Может, действительно вознесся… Или скорее провалился. А вот и поместье нашего общего друга. Ворота, как водится, на замке, и стучать нет никакого смысла. Но на задах усадьбы есть неприметная калиточка, через которую мы и проникнем на территорию.
– Как, однако, ты здорово ориентируешься, – заметил Артем. Ему вдруг показалось, что его заманивают в ловушку.
Ладейникова, видимо, догадалась о подозрениях нашего героя. Она хмыкнула:
– Никак струхнул?
– Чего мне бояться, – обиделся Артем. – Просто все уж больно гладко получается. Пришли, нашли…
– Пока еще ничего не получилось, – отозвалась профессорша, как показалось Артему, с некоторой неуверенностью. – Давай, шагай шибче… Я замерзла.
Они шли вдоль забора, отстраняя лезущие в лицо ветви елок.
– Где‑то здесь… – сказала Ладейникова. – Да вот она!.. Пришли наконец.
Утопая в мокром снегу, путники прошли еще метров пятьдесят и наконец приблизились к входу. Одно из окон первого этажа было освещено.
Где‑то в глубине дома гулко бухнули напольные часы. Артем машинально взглянул на светящийся циферблат своего «Ориента». Ровно двенадцать.
С последним ударом раздался голос Ладейниковой:
– Стучи!
Артем неуверенно ударил кулаком в дверь.
– Не так. Громче! У тебя что, сил не осталось? Ногами поработай…
– Кого там в полночь черт принес? – послышалось из‑за двери недовольное старушечье шамканье. Марья Ивановна, экономка, опознал голос Артем.
– Пустите погреться, – жалобно заговорила профессорша. – Мы, несчастные странники, сбились с пути. Замерзаем, матушка… Отвори, голубушка, дверцу. – Ладейникова хихикнула в кулак.
– Никого пущать не велено, – отозвалась Марья Ивановна, – хозяин строго‑настрого запретил.
– А ты, милая, пойди, испроси у него разрешения. А мы уж подождем. Не откажи, сладкая… Совсем прозябли… Рук‑ног не чуем.
Из‑за двери послышалось невнятное бормотанье и звук удаляющихся шагов.
– Не пустят, – заметил Артем. – Зря ехали. Нужно к машине возвращаться, а то совсем околеем.
– Погоди, не суетись. Сейчас она вернется и откроет… – уверенно заявила Агния.
Так и случилось. Минут через пять звякнули запоры, дверь отворилась, и на путников повеяло теплом.
– Заходите, хозяин разрешил. Сам хочет на вас посмотреть, – заговорила экономка. – Эге, да это личности известные. Ты, голубка, давненько здесь не бывала, а вот молодец покинул нас не далее как вчера. Снимайте вашу обувку, надевайте тапочки, и к самому. Эге, парень, да ты ножки‑то застудишь. Погоди, я тебе носки выдам. – Она вытащила из стоявшего в прихожей шкафа и заставила надеть пару шерстяных носков грубой вязки.
Все происходящее никак не походило на преддверие стремительной атаки, которую предполагал Артем. Носки, тапочки… Наконец опознание Марьей Ивановной профессорши возродило в Артеме угасшие на время подозрения.
– А эта псина тоже с вами?! – изумленно спросила экономка. – Не пущу! Пускай у порога дожидается.
Сенбернар издал тихий, но грозный рык, и Марья Ивановна попятилась.
– А, делайте что хотите! – махнула рукой она. – Вижу, не с добром пришли. Ступайте за мной.
Артем, а за ним и остальные проследовали по коридору и очутились в той самой комнате с аквариумом, в которой Артем уже бывал. Только сейчас наш герой обнаружил, что здесь действительно имеется камин. В нем потрескивало несколько здоровенных поленьев. У камина за низеньким столиком сидели два человека. В полумраке лица были плохо различимы, однако Артем тут же понял: один из присутствующих – хозяин дома, а второй – его верный клеврет Иван Николаевич.
– Ага‑ага, – не здороваясь, воскликнул Трофим Петрович. – Гости пожаловали, да какие!.. Наша знаменитая ведьма, собственной персоной. Конечно же, я ждал твоего визита, вот только не в полночный час. Однако, согласно канонам жанра, ты как раз вовремя. А твой спутник?.. Он‑то какими судьбами?! Почему вы вместе? Я считал вас антагонистами. Однако неисповедимы пути… э‑э… И животное… А его зачем притащили? Довольно странная у вас компания. Какова цель визита? Бить меня будете?
– Для начала не мешало бы предложить нам сесть, – спокойно заметила Ладейникова.
– Это всегда пожалуйста. – Трофим Петрович поднялся и придвинул к столу два стула. – Устраивайтесь. Вы, наверное, замерзли? На дворе непогода. Мы тут с коллегой пьем глинтвейн. Присоединяйтесь. – Он достал два высоких стакана, наполнил их из стоящего на столе тяжелого серебряного ковша. – Прошу вас, господа.
Добрый глоток какого‑нибудь крепкого пойла, по мнению Артема, оказался как нельзя кстати. Он глотнул из своего стакана. Напиток был непривычен (горяч и чересчур прян), но в целом неплох, тем более что составитель явно не пожалел хорошего коньяка.
– Итак, с чем пожаловали? – поинтересовался Трофим Петрович после паузы.
– Ну… – протянула Ладейникова, – нужно прояснить некоторые моменты.
– А чего тут прояснять, и так все ясно. Твои возможности мы наблюдали. Увы, они чересчур преувеличены, а точнее, и вовсе не присутствуют. Суета и вздор.
– Зачем ты убил Манефу?
– Да, собственно, просто так. Можно сказать, защищаясь. Ведь она бросилась на меня… – Трофим Петрович хохотнул. – Прямо как собака. В горло хотела вцепиться. До чего преданное существо! Ну, я ненароком…
– А карты?
– Что – карты?
– Разве они принадлежат тебе?
– А кому же? Может, это твоя собственность?
– Естественно, моя.
Только теперь Артем разглядел, что черная шкатулка с пятиконечной рубиновой звездой стоит на столе.
– Ты у меня их украл!
– Ну, так верни назад… если сумеешь.
При этих словах Иван Николаевич поднялся во весь свой гренадерский рост и угрожающе навис над Агнией.
– Мы, – сказал он, – так понимаем… Никто не может требовать того, что принадлежало не ему. Да и вообще… Зачем вам карты?
– А вам зачем?
– Объясняю. Ради поднятия на щит великой идеи. Идеи, которая втоптана в грязь.
– Интересно, что ж это за идея? – равнодушно спросила профессорша.
– Объясняю. Тринадцать лет назад из жизни ушел величайший человек всех времен и народов. С того скорбного часа оппортунисты извратили сущность великого учения… Пошли на поводу у империалистов всех мастей… Проще говоря, пустили идею на распыл…
– Пусть так. Но при чем тут карты?
– С их помощью мы вернем из небытия дух великого вождя. Не знаю – как, не знаю – где, но… Трофим Петрович обещал! И я ему верю!
В зыбких отблесках пламени Артем увидел: щека у клеврета нервически задергалась, лицо перекосилось и стало похоже на шутовскую маску. Артем перевел взгляд на Трофима. Тот как ни в чем не бывало потягивал глинтвейн.
– Я всю жизнь был материалистом и скептиком, – продолжал вещать клеврет, – но Трофим Петрович убедил меня, я заблуждался. Инфернальные силы существуют, и можно заставить их служить великой идее.
При этих словах пес поднялся и сделал несколько шагов к клеврету. Тот не обратил внимания на передвижения собаки. Как токующий тетерев, он настолько упивался собственной значимостью, что не замечал ничего вокруг. Однако Трофим Петрович оказался не столь прост.
– Иван! – крикнул он клеврету. – Смотри за собакой!
Только теперь, после окрика хозяина, клеврет пришел в себя. Увидев, что пес находится в непосредственной близости, он поспешно отпрыгнул в сторону, с таким расчетом, чтобы стол разделил их. При этом он вытащил из заднего кармана брюк небольшой никелированный пистолет.
– Прикажите своему зверю вести себя спокойно, – негромко, но с явной угрозой произнес Трофим Петрович, – а то как бы чего худого не вышло.
– А чего с ними церемониться, – скрипучим голосом прокаркал клеврет. – Прикончить всех троих, и дело с концом.
– Успеется, – оборвал его Трофим Петрович. – Дай сначала разобраться, что у них на уме. Ведь не с помощью собаки она собиралась с нами разобраться. Ну выкладывай, ведьма, какие такие пакости у тебя припасены? – обратился он к Ладейниковой. – Что это у тебя за коробка в руках?
– А подарочек тебе принесла.
– Так покажи.
– Все в свое время.
Собака между тем успокаиваться отнюдь не собиралась. Все так же негромко рыча, она приближалась к клеврету, а тот понемногу отступал.
– Убери пса! – скомандовал Трофим Петрович Артему.
Тот растерянно взглянул на Ладейникову, но в этот самый миг собака с неожиданной для ее комплекции прытью рванулась вперед и, каким‑то образом перескочив через стол, сбила клеврета с ног. Все вскочили со своих мест. Пес рвал клеврета, а тот истошно визжал… Неожиданно раздался выстрел. Пес совсем по‑человечьи ойкнул, но еще яростнее впился в клеврета.
Трофим Петрович тоже извлек откуда‑то пистолет и, склонившись над катавшимся по полу клубком, два раза выстрелил наугад. Визг клеврета перешел в дикий вой: видно, пуля зацепила и его. Но и пес взревел во всю силу своих могучих легких. В последнем усилии он сжал громадные челюсти на горле клеврета. Раздался хруст… Еще с минуту на полу происходило слабое шевеление, но скоро и оно затихло.
– Двое готовы, – совершенно спокойно заметил Трофим Петрович, – теперь, видимо, моя очередь? Но ваш защитник, отличное, нужно сказать, животное, мертв. Не понимаю, почему он бросился именно на Ивана, а не на меня? А вы, ребята, садитесь. – Трофим Петрович повел дулом пистолета в сторону стульев. – Даже странно. Еще полчаса назад мы мирно сидели, попивали глинтвейн… И вдруг нагрянули вы! Что же теперь делать? Ты, ведьма, как считаешь?
– Я не знаю, кто таков был твой Иван, – отозвалась профессорша, – но, по‑моему, он сам напросился… Угрожал, понимаешь, пистолетом… А до этого какую‑то ахинею нес… Вот собака и не выдержала… решила заступиться…
На протяжении всей этой странной цепочки событий Артем был словно замороженный. Способность соображать полностью оставила его. Но как только пороховая гарь в комнате рассеялась, отдельные мыслишки вновь зашевелились в потрясенном сознании. Собака мертва… у этого типа пистолет в руке… Значит, стоит ожидать самого худшего. Одним трупом меньше, одним больше…
– Итак, ты пришла свести счеты, – начал Трофим Петрович, обращаясь к Ладейниковой. – И для осуществления этой цели притащила придурка с собакой. Неоригинально, Агния. Или у тебя в запасе какая‑нибудь более изобретательная метода? Вот коробочка… Что в ней? Давай‑ка показывай. Оружие небось спрятано? Дамский «браунинг»?
Ладейникова стала неторопливо развязывать ленту, перетягивающую коробку. Артем поразился ее спокойствию. Неужели она так уверена в силе своего колдовства? Наконец крышка была снята.
– Не вижу, что это там у тебя?
Трофим Петрович наклонился над столом. Дуло пистолета почти уперлось в пышную грудь профессорши.
– Ага, да это вольт! – воскликнул Трофим Петрович, и в этот самый миг Ладейникова воткнула булавку в правую руку куклы.
Трофим Петрович издал громкий вопль. Оружие вывалилось из его ладони и, опрокинув ковш с глинтвейном, с грохотом упало. Похожая на кровь остро пахнущая жидкость залила всю поверхность стола.
Артем, не веря своим глазам, взирал на происходящее. Действие колдовства превзошло все его ожидания. Ничего не скажешь, эффектно!
Между тем Трофим Петрович, если судить по выражению его лица, превозмогая страшную боль, попытался дотянуться до куклы, но Ладейникова воткнула булавку в ногу, и он, взвыв от боли, рухнул на пол.
В комнате стало совсем темно. До сих пор огонь горевших в камине дров хоть и слабо, но освещал часть помещения, а теперь и он погас. Лишь в противоположном углу комнаты мерцала голубовато‑зеленая линза аквариума. Лицо лежащего Трофима Петровича было совсем неразличимо – темный силуэт на чуть более светлом фоне напольного ковра.
Он шевельнулся, вновь застонал и наконец выдавил:
– Прекрати…
– Может, свет включить? – встрепенулся Артем.
– Пока не нужно, – сказала Ладейникова. – Полное освещение дадим в заключительном акте нашего спектакля… А пока я хочу насладиться его мучениями в полумраке.
– Прекрати, пожалуйста, – в голосе Трофима Петрович слышались молящие интонации.
– Ты всегда сомневался в моих возможностях, милый друг, – с издевкой произнесла профессорша. – А зря. На‑ка вот, прими… – она воткнула очередную булавку в низ живота.
Рев, который издал хозяин дома, должно быть, услышали на другом конце дачного поселка.
– Неплохо у нас получается, – заметила Ладейникова. – А орать ты мастер. От боли верещишь или оттого, что поделать ничего не в силах? Сейчас о пощаде просишь, но, будь удача на твоей стороне, с нами точно так же поступил бы. Вон и дружок твой того же желал. Да вовремя остановили. Ну, так получи еще!.. – И она вонзила острие прямо в торс кукле, изображающей Трофима Петровича. – Четвертая – в печень. Осталось еще три. Неприятно, друг? Может, больно? Манефе тоже было больно. Куда воткнуть пятую? Да хотя бы в легкие…
Хозяин дома захрипел в приступе удушья.
– Шестая в голову, – продолжала профессорша. – В глаз, к примеру! Вот. Что, милок, света белого не взвидел? Вытекают твои ясные глазки? Замечательно. Артем, наступает финал представления. Давай свет!
Наш герой вскочил и бросился искать выключатель. Вспыхнула хрустальная люстра под потолком, и глазам предстала удивительная картина. Примерно на середине комнаты, словно сплетясь в любовных объятиях, лежали подручный хозяина дома – Иван Николаевич и героическая собака – сенбернар Ней. Могучие челюсти пса оказались сомкнуты на длинной тощей шее сторонника правопорядка и борца за незыблемость генеральной линии партии. Оба бойца были залиты кровью.
Значительно ближе, почти у самого камина, находился еще один участник зловещего действа – драмы и фарса одновременно. Вид его был ужасен. Видимых повреждений на теле незаметно, но само оно лежало в столь неестественной позе, словно внутри Трофима Петровича переломаны все кости. Хозяин дома тяжело, с надрывом дышал, на налитом кровью лице светились вытаращенные бельма глаз.
Ладейникова некоторое время с удовлетворением взирала на дело рук своих, потом со смешной торжественностью изрекла:
– И наконец Coup de grace! Удар милосердия! Так говорят, когда поверженную жертву прикалывают, чтобы облегчить ее страдания. Правда, этот гад не заслуживает подобного обхождения, но даже в черную душу ведьмы иногда заползает жалость. На, получи!
И она воткнула последнюю иглу прямо в сердце восковой куклы.
Трофим Петрович конвульсивно задергался, словно сквозь него пропустили электрический заряд огромной мощности. Однако продолжалось это недолго. Очень скоро конвульсии прекратились, мучения как будто закончились летальным исходом.
– Похоже, все, – высказала предположение Ладейникова. – Был, да весь вышел.
Артем некоторое время тупо взирал на распростертое тело, потом перевел взгляд на профессоршу.
– А я?.. Что будет со мной?.. – спросил он таким тоном, словно ждал: колдовские чары вот‑вот падут и на него.
– Да ничего не будет. Домой сейчас поедем. Неплохо сработано, а?.. А ты сомневался. Старая добрая методика… – В голосе Ладейниковой звучало удовлетворение от хорошо проделанной работы.
– А с этими? – Артем указал на лежащие на полу тела.
– Не поняла? Что ты имеешь в виду?
– Но ведь это убийство! Обвинят нас. Тем более имеется свидетель – экономка Марья Ивановна.
– О каком убийстве ты говоришь? Этого длинного прикончила твоя собака. Причем когда он собирался напасть на тебя. А Трофим?.. Где ты видишь на нем следы насилия? Сердечный приступ. Таков будет диагноз при вскрытии. Человек немолодой… Ничего удивительного. Инцидент с твоим псом довел его до инфаркта. Бывает.
– Но крики?.. Здесь же так орали. Марья Ивановна все расскажет…
– Что она может рассказать? Даже если что и слышала, то вряд ли поняла, о чем идет речь, а если и поняла, то неужели ты думаешь, ей кто‑нибудь поверит? Ладно, пошли…
Профессорша подняла со столу куклу, вытащила из нее свинцовые иглы и швырнула куклу в огонь. Воск ярко вспыхнул, и кукла, плавясь на глазах, запылала чадящим жирным пламенем.
– Помер Трофим, и хрен с ним, – изрекла Ладейникова и взяла Артема за руку. – Домой, милый, домой!..

Глава 20
ИЗ МГЛЫ ВЕКОВ…

Он умирает, а я хочу жить дальше, хочу выжить.
Анджей Заневский «Крыса» 

Погодите, ребята, – услышали они позади себя.
Артем от неожиданности замер в дверном проеме. Голос, несомненно, принадлежал якобы мертвому хозяину дома.
– Постойте, – продолжал воскресший Трофим Петрович. – Куда же вы? Мы так весело проводили время.
Артем заставил себя обернуться. Хозяин стоял у запылавшего вдруг камина и язвительно улыбался. Краем глаза Артем заметил: у профессорши отвисла челюсть.
– Вы бы присели, – продолжал Трофим Петрович, – разговор еще не окончен. – Тон был вовсе не властный, скорее миролюбивый, но звучало в нем нечто, чему невозможно было противиться. Наш герой, понурив голову и не глядя на свою компаньонку, поплелся на прежнее место. – И ты, ведьма… – приказал хозяин. – Вообще, я оценил твою оригинальную методику. Придумано, а тем более осуществлено неплохо. Нестандартно по сегодняшним понятиям, так сказать. В лучших традициях колдовской теории и практики. Признаю, кое‑чего ты умеешь. Не зря слывешь ведьмой. Но в данном случае твои манипуляции не достигли цели… И не могли достигнуть.
Артем сидел неподвижно, тупо уставившись на стол. По его поверхности растеклась лужа пролитого глинтвейна. Артему она показалась похожей на силуэт приготовившегося к прыжку тигра. Правда, у него отсутствовали передние ноги. Неплохо рисовавший Артем машинально протянул к луже руку и, обмакнув указательный палец в вино, пририсовал тигру недостающие конечности. Потом взгляд его наткнулся на валявшийся на столе пистолет. Артем не особенно разбирался в моделях оружия, но тут понял: перед ним «парабеллум». Массивный пистолет с изящно изогнутой рукоятью так и просился в ладонь. К тому же было ясно – оружие это не какая‑нибудь рядовая штамповка. Рукоять солидно поблескивала потемневшей позолотой, драгоценные инкрустации украшали корпус и ствол. В принципе Артем мог бы легко схватить пистолет и влепить в противную рожу пару пуль, но он пребывал в такой растерянности, что подобная мысль даже не приходила ему в голову. Однако другие мыслишки там все же присутствовали. Например, следующая: что произойдет дальше? По его мнению, впечатлений на сегодня было достаточно. Даже сверхдостаточно. Неплохо бы сделать перерыв. Но этому типу, видать, их не хватило.
Артем повернулся и посмотрел на Ладейникову. Лицо у той казалось совсем потухшим. Она безучастно таращилась на пламя камина.
– Н‑да, манипуляции… – повторил Трофим Петрович. – А ты хоть знаешь, почему у тебя не получилось? – обратился он к профессорше. – Вольт ты изготовила грамотно, применила его умело и своевременно. Почему же он не сработал? А, ведьма?
Ладейникова молча пожала плечами.
– А не сработал он потому, что просто не мог быть применен против меня. Против любого другого – пожалуйста. А против меня – нет!
Это сообщение прозвучало довольно пафосно и, видимо, предполагало столь же горячий отклик со стороны слушателей, однако его почему‑то не последовало. Повисла натянутая пауза. Не дождавшись вопросов, Трофим Петрович продолжил свой монолог.
– Вы спросите: почему?! – воскликнул он с актерскими интонациями, хотя сидящие вовсе не проявляли нездорового любопытства. – О! Это длинная история! Никогда и никому еще я ее не рассказывал.
– Отчего же вы выбрали в качестве слушателей именно нас? – насмешливо спросила профессорша.
– Поскольку вы действующие лица этой истории.
– Вот даже как? – Насмешливые интонации в голосе Ладейниковой трансформировались в ядовитые.
– Попрошу не перебивать, если желаете слушать.
– Я лично не очень, – отозвалась профессорша.
– А зря. История не только очень интересная, но и весьма поучительная. Особенно для неудачливой ведьмы. И молодому человеку не мешало бы послушать. Тем более что мой рассказ непосредственно касается и его. Только скажи, Артем, почему ты желал моей смерти? Допустим, у ведьмы имелись определенные основания. А тебе‑то я что плохого сделал?
– Мне?! А разве вы меня не кинули? И не один раз.
– Как понимать слово «кинул»?
– Неужели не ясно? Перво‑наперво в этом Доме творчества бросили. Сначала притащили туда, непонятно, кстати, для чего. А потом… оставили.
– С чего ты взял, что я тебя оставил?
– То есть как?!
– Просто в возникшей суете мы потеряли друг друга.
– Ну, конечно!
– Значит, с первой претензией разобрались. А какова же вторая?
– Деньги… Куда они делись?
– Извини, о каких деньгах ты говоришь?
– У меня в тайнике хранилась крупная сумма. Она пропала.
– А я тут при чем?
– Но деньги давали вы?
– Я? Когда?
– Ну, не вы. Ваш этот… Иван Николаевич… Вон тот… – Артем указал на лежащий на полу труп клеврета. – Он расплачивался со мной за эмали. Потом еще давал… На поиски карт. Ведь я по вашей команде карты искал. Все эти деньги да плюс наследство старца Колычева исчезли.
– Это какого же Колычева? – с интересом спросил Трофим Петрович. – Уж не спекулянта ли старинными вещами?
– Что ты с ним дискуссию завел? – раздраженно произнесла профессорша. – Не видишь, он морочит тебе голову. Нашел кого слушать.
– Ни про какие деньги я ничего не знаю, – спокойно сказал Трофим Петрович, не обращая внимания на реплику Ладейниковой. – Ты что же, мой друг, считаешь: деньги у тебя украл я? Абсурд! Выдумал тоже… – он громко засмеялся. – Выходит, меня принимают чуть ли не за банального уголовника. Домушника… Залез в квартиру. Обокрал… А может, это вон она, твоя новая подружка?.. То ты с ней на ножах. То заодно… Убивать меня пришел. С кем же ты, голубь?
– Сам по себе, – ответствовал Артем. – Но хочу по‑честному. Для чего мне голову морочить? Я далек от ваших дел. Вся эта потусторонняя ахинея не для меня.
– Хватит, Трофим! – воскликнула Ладейникова. – Надоело! Время позднее, пора и по домам.
– Какая ты быстрая, – ехидно отозвался хозяин дома. – Сначала изничтожить меня хотела, а теперь на мировую решила пойти? Не выйдет, лапочка. Знаю тебя. Ладно, пора открыть карты. Марья Ивановна! – громко крикнул он. Как из‑под земли возникла экономка, словно все время стояла за дверью и дожидалась распоряжений. – Прибери со стола.
Экономка, ни слова не говоря, извлекла из кармана фартука тряпку, проворно вытерла винную лужу. Пистолет так и остался лежать на столе. Время от времени Артем задумчиво посматривал на него.
– Вот ты думаешь, сколько мне лет? – спросил Трофим Петрович у нашего героя.
– Лет пятьдесят, наверное.
– А вот и нет. Значительно больше.
Артем с недоверием взглянул на хозяина:
– Шестьдесят?
– Даже не сто.
Артем хмыкнул:
– Да вы, батенька, Мафусаил!
– Я родился в 1620 году в Богемии в семье знатной, но обедневшей, аккурат сразу после великой битвы у Белой Горы. Батюшка мой, хотя и был чешским дворянином, сражался за австрийцев. В битве той он сложил свою буйную голову…
Артем громко засмеялся и встал.
– Мне, по правде говоря, надоело слушать эти сказки, – заявил он. – И я пошел домой.
– Сидеть! – рявкнул Трофим Петрович. – Я тебя не отпускал, щенок!
– Погоди, – успокаивающе дотронулась рукой до плеча нашего героя Ладейникова. – Послушаем его воспоминания. Тем более они не лишены интереса.
Артем неохотно опустился на свое место.
– Так‑то лучше, – заметил хозяин. – И попрошу вести себя пристойно. Вы оба и так наворотили много дел. Не усугубляйте… А потом… – тон его внезапно изменился, став почему‑то игривым, – …мы ведь не враги, а скорее соратники. Так что мне хочется поделиться… Никогда никому не рассказывал полностью своей биографии.
«Соратник выискался, – подумал Артем. – Влепить бы тебе пулю в лоб». Взгляд его вновь остановился на «парабеллуме».
– Так вот, – продолжил Трофим Петрович, – детство и отрочество мое пришлось на лихую годину. Удивительно ли, что к шестнадцати годам я сам стал лихим рубакой. Однако ни к какой стороне не примыкал. Валленштейна я уже не застал, но с его ребятами погулял вволю. О наших проделках можно было бы рассказывать часами… Но сейчас речь о другом. Война кончилась в сорок восьмом, но только на словах. Я к тому времени возглавлял небольшой, но весьма хорошо обученный и поднаторевший в военных делах отряд. Постоянного хозяина мы не имели. Нанимались то к одному, то к другому владетелю, благо, раздоры между княжествами продолжались. Цветущие некогда земли пребывали в упадке. В Германии и Богемии свирепствовали шайки разбойников. И курфюрст Саксонский нанял мой отряд, говоря современным языком, для искоренения бандитизма. Происходило это, как сейчас помню, летом 1666 года.
Однажды в горах Гарца мы, преследуя шайку разбойников, остановились на постой в одинокой корчме, служившей и постоялым двором. Место было глухое и весьма подозрительное. Вне всякого сомнения, хозяин состоял в связи с разбойниками, поэтому мы прежде всего повесили его на собственных воротах, жену утопили в колодце. Топить вроде и не собирались, просто хотели выяснить, где хозяин прятал денежки. Опустили ее пару раз в колодец для прочищения мозгов, а она возьми да утони. Была еще дочка, да мои ребята ее… укатали. Короче, в корчме остался горбатый глухонемой слуга, да, как потом обнаружилось, два постояльца.
Вина в погребах было достаточно, вестфальских окороков, копченых каплунов и прочих вкусностей тоже, поэтому покидать гостеприимные стены мы не спешили. Всю ночь гуляли, да так, что тут же за громадным столом и уснули. Очухались только к полудню следующего дня. Отколотили горбатого: не догадался наполнить вином глиняные жбаны, а потом отправились бродить по корчме. Кто‑то наткнулся на запертую дверь. Прислушались. За дверью наблюдалась какая‑то возня. Естественно, дверь тут же выломали и обнаружили за ней двух евреев: молодого и старого. Обрадовались… О‑го‑го! Враги Христовой веры. Поджарить на вертеле! Но вначале вытрясти из них добрую толику звонких талеров. Не может такого быть, чтобы у жидов не было при себе денег. Мои парни подступили к ним и давай трясти, щипать, таскать за бороды и пейсики. Тот еврей, который старый, лопочет что‑то по‑своему. Потом выяснилось, что он откуда‑то с Востока, вроде из Турции… А молодой по‑немецки говорил очень даже хорошо. Вот пока их трясли да мучили, они меж собой «тыр‑быр… тыр‑быр». Потом молодой обращается ко мне, видно, признав главного:
– Не убивайте нас, господин!
– Может, и не убьем… – это я толкую, а мои орут:
– Поджарить их как свиней, подкоптить жидовское отродье.
– Не губите! – верещит молодой жиденок. – Если пощадите, откроем великую тайну.
Мои соратники все слышали и радостно завопили:
– Деньги, деньги у них несчитаные! Мы – богачи!
– Говорите, какая такая тайна? – это вновь я.
– Только вам одному откроем, господин.
Я задумался, а мои ребята, услышав такие слова, заворчали. Но мой приказ – закон! Вышли из комнаты, хоть и неохотно.
– Ну, говорите. А коли соврете по вашей природной хитрости, то вас ждет такая смерть, о которой вы и в страшных снах не помышляли.
Этот старик и начал говорить, а молодой переводит:
– Есть у нас вещь, с помощью которой простой смертный может достичь невероятного могущества. – И достает эти карты. – Трофим Петрович указал на лежавшую на столе коробку с пятиконечной звездой. – Пришла она к нам из мира духов, где и была сработана. Побывала в разных руках…
Я смотрю на них, и кажется мне: морочат голову. Достаю из‑за кожаного пояса пистоли, приставляю к их головам:
– Шутки надо мной шутить вздумали?! Какое еще могущество?!
– С помощью этих карт можно вызвать духа, – спокойно так, будто им ничего и не грозит, продолжают евреи. – И попросить у него исполнить любое желание.
– Что за сказки вы мне тут рассказываете?
– Нет, не сказки. Можем продемонстрировать.
Старик открыл шкатулку, достал карты, разложил их особым образом и стал произносить какие‑то слова на своем тарабарском наречии. В комнате и так было полутемно, а тут вообще сгустилась тьма, и только от карт исходило слабое сияние. Внезапно стены затряслись, а затем сам дом вздрогнул, словно невидимая сила тряхнула его. Старик еврей сразу же перевернул одну из карт, и все прекратилось. Меня, сказать по правде, обуял страх, но виду я не показал, жду, что они дальше скажут.
– Убедился? – спрашивают.
– Допустим, что‑то произошло. Но что именно, я не понял.
– Вызывать духа можно только один раз, – поясняют, – а если его беспокоить понапрасну, он разгневается, и ничего хорошего из этого не выйдет.
– Что за дух такой?
– Христиане называют его дьяволом.
Я вздрогнул. Так вот с какими силами предлагают мне заключить союз проклятые христопродавцы. Пальцы уж были готовы нажать на спусковые крючки пистолетов, но что‑то меня остановило.
– Так вы с сатаной желаете меня обручить?!
– Многие, – безо всякой боязни отвечают, – только об этом и мечтают, да не знают, как к делу подступиться.
– А что взамен потребует от меня нечистый дух?
Они так мелко засмеялись:
– Или сам не знаешь?
– Душу мою бессмертную?
– А есть она у тебя? Скольких невинных ты жизни лишил. Все равно в ад попадешь. Так какая тебе разница? – Довод был здравый.
– Так вот, – продолжают, – если ты все же решишься, хотим тебя предупредить. Вызвать духа можно только раз и попросить у него что‑нибудь одно… Так что подумай хорошенько. Но карты эти никому не отдавай, а если все же сложится так, что ты их потеряешь, постарайся обязательно вернуть назад, потом поймешь, почему. Мы тебе покажем, как нужно раскладывать карты, чтобы вызвать демона. Один раз увидишь – никогда не забудешь. Ну что, решился?
Я, сам того не желая, нехотя кивнул. И как только сделал это, сознание мое помутилось, и очнулся я не скоро. Пришел в себя оттого, что кто‑то тряс меня за плечо. Поднял голову – мой адъютант.
– А где евреи? – спрашиваю.
Он удивленно взглянул на меня.
– Никаких евреев здесь нет. Вы, капитан, немного перебрали и легли отдохнуть. Часов шесть проспали, а то и больше. Ребята спрашивают, что дальше делать? Еще одну ночь тут резвиться?
Ничего не пойму. Приснилось, что ли? Но лица эти до сих пор перед глазами. Одежки их дурацкие, ермолки, пейсы… Голоса картавые, льстивые… На столе, рядом с почти догоревшей свечой, вижу шкатулку со звездой. Значит, не приснилось. Отсылаю адъютанта, распорядившись оставаться на ночлег, а завтра с раннего утра выступать. А сам снова ложусь на кровать и начинаю думать. Понятно, никакие это были не евреи, а нечистые духи. Искушали, видать. Но почему меня? Ведь правы были: столько на мне крови, что все равно одна дорога – в ад. Но если так, к чему сатане со мной шутки шутить? Значит, есть у него свои резоны. А может, шкатулку – в огонь и забыть обо всем? Нет, погоди… К чему торопиться? Ну, допустим, я вызову дьявола. Что у него попросить? Денег? Богатства? Хорошая мысль. Но сколько же нужно? Мне скоро пятьдесят, каждый день поджидает какая‑нибудь опасность… Сколько мне жить‑то осталось? Может, десяток лет, а может, завтра концы отдам. Влепят заряд свинца или проткнут шпагой. Да, жизнь… И тут мне в голову пришло одно оригинальное соображение. А что, если попросить еще толику веселых деньков? Ведь можно же продлить бренное существование. Хотя зачем нечистому увеличивать срок моего бытия? С другой стороны, а почему бы и нет…
Трофим Петрович сделал паузу и, как показалось Артему, с затаенной насмешкой оглядел присутствующих.
– Ну, а дальше? – спросила Ладейникова.
– Погоди, не спеши, ведьма. Нужно горло промочить, а то от волнующих воспоминаний во рту пересохло. Марья, тащи коньяк и закуску!
Вновь, как по волшебству, через мгновение появилась экономка, неся в руках поднос, на котором находились бутылка армянского «Двина», сыр и колбаса на тарелочках, боржоми.
– Гостям тоже стаканы подай! – распорядился хозяин. – Ну, давайте, ребята, выпьем за вашу отвагу.
Он плеснул каждому маслянистой темно‑янтарной жидкости, причем себе значительно больше, чем остальным. Залпом выпил, крякнул, подхватил кусочек копченой колбаски… Артем сделал лишь небольшой глоток, а профессорша даже не притронулась к своему стакану.
– Вы, насколько я понял, ждете продолжения? – прожевав закуску, поинтересовался Трофим Петрович и вновь странно усмехнулся. – Тогда слушайте. Конфигурацию расклада, которую показали мне евреи, я прекрасно запомнил. Поднялся с постели и тут же на столе, при свете догорающей свечи, выложил карты. Я даже могу продемонстрировать этот расклад.
Хозяин наклонился над столом, открыл коробочку с пятиконечной звездой, достал карты.
– Вот, смотрите. Нужны только Старшие арканы. Их число – двадцать один. Нулевая карта «Дурак» в раскладе не участвует, хотя неизменно присутствует. Теперь располагаем их в виде треугольника. Пятнадцатый аркан «Дьявол» в центр… Примерно так…
Разложил я их подобным образом. На этот раз не последовало ничего необычного. Карты лежали на столе и чуть заметно поблескивали. Я разглядывал причудливые рисунки и размышлял: что будет дальше? Явится демон? Что он у меня потребует? Безусловно, душу. Заставит скрепить кровью договор или использует иную форму? А может, все это чепуха, выдумки, игра воображения? Тогда откуда же взялись карты?
Внезапно мне почудилось: в комнате что‑то происходит. Краем глаза я заметил некое непонятное, постоянно ускользающее движение. Словно колебания теплого воздуха, поднимающегося от раскаленной печки. И тотчас же в моем сознании стали возникать непонятно откуда берущиеся слова:
– Знаю, чего ты просишь. И желание твое исполню. Ты хочешь продлить свой век. Это осуществимо, но только за счет жизни чужой. Возьми себе эти карты, никогда не расставайся с ними. И не теряй ни один лист. Силу имеет непременно полная колода. Как только ты пожелаешь поменять обличье, разложи их данным образом, и переход в другое тело осуществится. Есть только несколько условий…
Трофим Петрович замолчал и вновь наполнил свой стакан.
– Какие же это условия? – с интересом спросила Ладейникова.
– Узнаешь в свое время, – пренебрежительно отозвался хозяин.
Он сделал пару глотков и продолжил свой рассказ, обращаясь главным образом к Артему:
– Прозвучало еще несколько фраз, и контакт прервался. Я, по правде говоря, оказался разочарован. Не было ни вспышек молний, ни запаха серы. Не было вообще ничего, только гулко звучащие в мозгу слова… – Новый глоток коньяка. – А дальше случилось все так, как указывал голос. И знаете, в кого я перевоплотился в первый раз? В глухонемого трактирного слугу!

– Почему именно в него? – удивился Артем, поневоле захваченный увлекательным повествованием.
– Так уж получилось, – уклончиво ответил Трофим Петрович. – Но слушайте, что было дальше. Только‑только произошло превращение, врываются мои ребята, видя: их капитан лежит с раскроенным черепом, а рядом – «глухарь» с топором. Они, конечно, бросились на меня. Один из них (даже прозвище помню – Франц Пивная Бочка) тут же воткнул мне в грудь здоровенный тесак. И представьте: мне хоть бы что! Но сказать им ничего не могу. Мычу только… Короче, истыкали они меня всего саблями да кинжалами… А я все не умираю. Пальнули пару раз из пистолей. Результат тот же. Тут они пришли в ужас. Кричат: «Надо бежать отсюда, дело‑то нечисто!» Так и сделали, но перед этим повесили меня рядом с хозяином харчевни. Можете себе представить мое положение. Вишу я в петле, выбраться из нее нет никакой возможности, а рядом раскачивается труп трактирщика. Глаза ему уже выклевали вороны, и надо мной они кружат, на голову, говоря современным языком, пикируют… Едва отмахиваться успеваю…
– Чепуха, – заметила профессорша. – Сказки!
– Странно слышать от тебя такие слова, ведьма, – усмехнулся Трофим Петрович. – Если уж ты называешь происходившее со мной сказками… Где же твоя вера в сверхъестественное?
– Как, интересно, ты можешь оставаться живым в петле, если у тебя трахея пережата да, скорее всего, и шея сломана?
– Вот уж не знаю. Магия – это больше по твоей части. Но факт остается фактом, я не только был жив, но даже не чувствовал боли.
– Я только одного не понимаю, – задал вопрос дотошный Артем, – почему вы превратились… или, лучше сказать, переместились именно в глухого? У вас что же, не было свободы выбора? Вы обмолвились: череп он вам раскроил… Как же так?.. По логике, если, конечно, верить вашему рассказу, вы навсегда должны были остаться в теле глухонемого человека. Или все‑таки что‑то недоговариваете?
– Да врет он все, – вновь вмешалась Ладейникова. – За дурачков нас принимает.
– В конце концов добрые люди освободили меня из петли, – продолжил Трофим Петрович, не обращая внимания на реплики и не отвечая на вопросы.
– И долго ли вы продолжали оставаться глухим? – поинтересовался Артем.
– Ты знаешь, не особенно. Сам посуди, ну какая радость быть уродом. Денег нет, бабы в твою сторону не смотрят. Короче говоря, подобное существование меня не устраивало. Меня привлекала именно военная стезя. И я решил перевоплотиться в кого‑нибудь более подходящего. Сказано – сделано. И вот я уже в кирасе, на голове позолоченный шлем, на боку сабля, украшенная драгоценными каменьями.
– Генерал! – подала голос Ладейникова.
– Поднимай выше, ведьма. Маршал Франции! Правда, между «глухарем» и маршалом имели место еще две‑три ничего из себя не представляющие личности. Так сказать, промежуточные этапы.
– А разве нельзя было сразу? Ну, прыгнуть в полководцы? – не отставала профессорша.
– Скажем так, затруднительно. Это тебе не шашки: раз‑два – и в дамки. А потом, я же говорю: имелись некие ограничения, обозначенные их сатанинским величеством…
– Какие же?
– Все тебе нужно знать, ведьма…
– А как складывалась ваша дальнейшая карьера? – полюбопытствовал Артем.
– Весь остаток семнадцатого века я сражался. Благо, в войнах недостатка не было. Что мне небеса, ведь я – воин! В перерывах путешествовал, развлекался… Все впереди. И в то же время… Меня постоянно мучил вопрос: почему именно на мне он остановил свой выбор? А может быть, не только я стал объектом его игры?
– Игры? – переспросила Ладейникова. – Думаешь, он склонен шутки шутить?
– А почему бы и нет? Во всяком случае, именно так в тот момент я думал. Позже, уже в наше время, после длительных размышлений мне пришло в голову, что дело тут в другом. – Трофим Петрович вновь отхлебнул коньяка и потер лицо рукой. – Мне вдруг начало представляться, что ад – это не котлы с кипящей серой, в которых варятся грешники, не скопище леденящих душу орудий пыток, а некое учреждение… Контора. – Он задумчиво почесал нос. – Или, скорее, ведомство. Огромная канцелярия, управляющая всем сущим. Сверху спускаются планы, рассылаются директивы… Ведь не сам же Люцифер имел дело со мной, а какой‑нибудь мелкий бес, так сказать, представитель ничтожнейшего адского чиновничества.
– Но почему он выбрал именно вас? – спросил Артем.
Трофим Петрович развел руками:
– Не знаю…
– А как вы оказались в России?
– По правде говоря, бывал я здесь и раньше. Но это последнее воплощение случилось в конце войны… Да, ты знаешь. В Праге… Я тогда был генералом СС. Так уж получилось, немного не рассчитал, а главное, выпустил карты из рук. Обычно я с ними не расставался. А без карт… перемещения не получится. Обычно я загодя подбирал тело, в котором собирался обитать, но в тот раз красные… то есть наши слишком стремительно наступали, вот я и застрял в Праге.
– Так это вы были тем эсэсовцем, которого застрелил солдат? – изумленно спросил Артем. – Мне еще рассказывал этот одноногий Соболев… Который карты забрал.
– Я, мой друг, – улыбаясь, подтвердил Трофим Петрович. – Именно я!
– И в кого же вы переместились?
– Да в этого же бойца, неужели не ясно? Конечно, вначале я крайне огорчился. Ведь кем было раньше мое новое пристанище? Простым бойцом Красной армии, в недавнем прошлом крестьянином чуть ли не с начальным образованием. Однако верно заметил Наполеон: «В ранце каждого солдата лежит маршальский жезл». Есть интеллект, есть энергия, а дальше уж все зависит от тебя. Карьеру я сделал мгновенно…
– А правда ли, что вы умеете предсказывать будущее? – спросил Артем.
– Ведьма рассказала? – усмехнулся Трофим Петрович. – Она многое про меня знает… Многое, но не все! Впрочем, довольно слов, нужно переходить к делу. Ты, молодой человек, в последнее время, наверное, не раз думал: почему именно с тобой происходят столь странные события?
Артем кивнул.
– И к какому же выводу ты пришел?
Наш герой пожал плечами.
– Иконки эти дурацкие… Думаешь, они мне так уж нужны? Ерунда! Не переношу церковной атрибутики. Просто хотел познакомиться поближе.
– Интересно, для чего?
– В последнее время ощущаю приближение старости. Вот и решил подобрать себе новое тело. Выбор остановился на тебе. Почему? Молод, здоров, неглуп… Есть кое‑какой начальный капитал. В общем, ты мне подходишь. Конечно, подобных личностей пруд пруди. И все же есть в тебе, Артем, нечто располагающее… По собственному опыту знаю: чем больше ищешь, тем выбор оказывается неудачнее. Подсказали умные люди… Навели на тебя…
– Кто?!
– Да какая разница.
– Уж не эта ли дама? – Артем посмотрел в сторону профессорши.
– Разумеется, не она. Агния просто статист в этом спектакле. Маленькая актриска на роль без слов. Ей всю жизнь казалось, будто она что‑то из себя представляет. А по сути – ничего! Пшик!
Ладейникова молчала.
– И что со мной будет дальше? – нервно произнес Артем.
– Ничего не будет. Телом твоим завладею я…
– А разум?..
– Растворится в моем. Будет загнан в самый отдаленный уголок моего подсознания. Ты знаком с теорией Фрейда? Впрочем, неважно. В моем подсознании существует своего рода островок, на котором гнездятся жалкие обломки личностей тех, чьими телами мне удалось завладеть, начиная с «глухаря». Обычно они дремлют, хотя иной раз подают голоса. Взывают о помощи, ругаются, пытаются выбраться на более высокий уровень. Вот и тебя туда определим. Видишь ли, мне стало скучновато в этой стране, и решил я податься на историческую родину. Но для этого, сам понимаешь, нужно быть шустрым, я бы даже сказал, пронырливым. Вот как ты. Отсюда вывод… – Трофим Петрович хмыкнул и снова потянулся к стакану.
Ярость и отчаяние овладели Артемом. Его хотят уничтожить, завладеть телом… Наш герой на этот раз даже не стал размышлять, возможно ли подобное или ему опять морочат голову. Не помня себя, он схватил со стола «парабеллум» и, даже не глядя в сторону цели, стал судорожно нажимать спусковой крючок.
И вновь комнату наполнила пороховая гарь. Сколько сделано выстрелов? Артем, естественно, их число не считал. Когда он все‑таки вновь поднял глаза на Трофима Петровича, тот, как ни в чем не бывало, продолжал сидеть на своем месте. Одна из пуль разбила находившийся в его руке стакан. Остатки коньяка залили белую рубашку, забрызгали лицо. Кроме коньячных пятен, на рубашке были видны следы вхождения пуль. Однако, несмотря на то, что их имелось никак не меньше пяти, видимого действия они, похоже, не возымели.
Это открытие и вовсе ошеломило Артема. Некоторое время он таращился на хозяина дома, ожидая, что он вот‑вот рухнет со стула. Однако вместо этого тот достал из кармана брюк носовой платок, вытер лицо, а затем громко и ехидно засмеялся.
– Ну вот, дорогой преемник, все и случилось. Теперь‑то я могу открыть основное условие, которое поставил мне нечистый дух. Я могу перейти в тело только того, кто сознательно пожелает убить меня. Вот ты недоумевал: почему в первый раз я перевоплотился именно в глухого? Дело в том, что он пришел меня убить, мстя за погибшего хозяина и его поруганную дочку. Кстати, потом именно она и вытащила меня из петли. Конечно, за все долгое бытие вашего покорного слугу пытались убить не один десяток раз. Однако ни пули, ни клинок, ни яд не брали меня, если я сам того не желал. Но кроме желания требуются еще и карты. Чтобы переход произошел, необходимо присутствие всей колоды целиком. Это своего рода ключ… Впрочем, хватит болтать… Пора перемещаться. Встречай меня, юность!
Артем напряженно смотрел на Трофима Петровича, ожидая чего угодно. И с тем действительно начали происходить непонятные изменения. Однако, видимо, вовсе не те, на какие хозяин дома рассчитывал. Он вдруг начал гримасничать. Бешено завращались глаза, лицо перекосило словно нервным тиком, нижняя челюсть ходила из стороны в сторону.
– Как?!. Почему?! – закричал Трофим Петрович, не понимая к кому обращаясь. – Что происходит?! – Он разорвал рубашку, словно пытаясь преодолеть приступ удушья. Теперь было отчетливо видно, что пули все‑таки сделали свое дело – раны уже кровоточили.
Трофим Петрович дернулся и свалился со стула. Он упал на ковер и стал перекатываться из стороны в сторону, не то пытаясь облегчить боль, не то в приступе начавшейся агонии.
– Карты… – прохрипел он. – Карты!.. Они… не… все… наверное… Меня… обманули… Вы… сволочи… обманули…
– Не получилось на этот раз, – равнодушно заметила Ладейникова. – И на старуху бывает проруха.
– Карты… Все ли?.. Погляди… Пересчитывай – бесполезно, – опять встряла профессорша. – Как говорится, факир был пьян, и фокус не удался. Кончился твой долгий век, Трофим…
С лицом Трофима Петровича стали происходить и вовсе странные пертурбации. На смену гримасам пришло совсем уж необъяснимое, с точки зрения здравого смысла, явление. Создавалось впечатление, что само лицо начало вдруг непрерывно меняться, словно у какого‑нибудь мультипликационного героя. Нос картошкой неожиданно сделался горбатым, широкие скулы исчезли, сама физиономия вытянулась, волосы из русых превратились в темные… Но и на смену этому лицу пришло иное – худощавое, породистое, с щеточкой усов.
Артем во все глаза следил за происходящим. Потрясенный невиданным зрелищем, он смотрел только на лицевые метаморфозы, не обращая внимания на прочие органы. Однако конечности хозяина дома продолжали жить своей собственной жизнью. Ноги судорожно дергались, как у картонного паяца, руки шарили по ковру.
И дошарились!..
Пальцы Трофима Петровича нащупали никелированный пистолет, с помощью которого еще совсем недавно пытался обороняться его верный клеврет Иван Николаевич. Ухватив пистолет, хозяин дома в последнем осмысленном движении направил его в сторону Артема и Ладейниковой и начал беспорядочно стрелять.
Все произошло так быстро, что наш герой не успел ничего предпринять. Он лишь услышал, как рядом тихо ойкнула профессорша, и в тот же миг пуля ударила ему в грудь, и Артем потерял сознание.

Глава 21
НАЯВУ ИЛИ ВО СНЕ?

Не так страшен черт, как его малютка.
Восточная мудрость

Он очнулся и обнаружил, что сидит за рулем своей «Волги». Занимался серенький тоскливый рассвет. Слабое сияние дня пробивалось сквозь толстый слой мокрого снега, налипшего на ветровое стекло. Где‑то поблизости жалобно щебетнула мелкая птаха, ополоумевшая от невиданного разгула стихии.
Страшно болела левая сторона груди. Вообще у Артема возникло ощущение, как будто его совсем недавно избили кувалдой. В довершение он очень замерз.
Артем пошевелился и даже застонал от боли. Понемногу он стал вспоминать произошедшее, хотя события больше походили на дикий, сумбурный сон.
Так что же случилось? Произошло все наяву или привиделось? Была стрельба, потом удар…
Артем сунул ладонь за пазуху, пытаясь определить степень повреждения тела, проверить – есть ли кровь. Рука нащупала плоский, похоже, металлический предмет. Ах да! Византийская эмаль. Он положил икону в наскоро пришитый к подкладке кожаной куртки карман, а потом забыл про нее.
Наш герой достал эмаль. В самом центре ее, в том месте, где Иоанн поднял персты для благословения, появилась изрядная вмятина.
Вон, значит, как, понял Артем. Пуля ударила в икону, но поскольку калибр пистолета небольшой, а металлическая пластина иконы довольно толстая, она не пробила ее, а только сделала вмятину. Короче, эмаль спасла ему жизнь. С этим понятно, но вот как он очутился в машине? Удар… Потеря сознания… А дальше? Что случилось дальше?! Где, например, Ладейникова? Он смутно помнил ее слабый вскрик: возможно, в нее попала пуля. Выходит, ее убили?
«Можешь сходить проверить», – ехидно произнес внутренний голос.
Ну уж нет! Хватит проверок и исследований. Гори оно все синим пламенем! Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов, всплыло в памяти туманное и непонятно откуда взявшееся изречение. Нужно ехать домой.
Артем сунул руку в карман куртки, где лежали ключи от автомобиля, и внезапно ощутил присутствие постороннего предмета. Холодея от предчувствия, он достал его. Так и есть! Коробочка с картами! Пятиконечная звезда на крышке почему‑то заискрилась, словно была выложена не рубинами, а бриллиантами. Артем открыл окошко, решив выбросить коробочку в снег, но передумал и положил ее обратно в карман. В этот момент пальцы наткнулись опять на металл… Это еще что?! Пистолет. Совсем игрушечный. Именно из этого оружия стрелял клеврет. Забавная вещица. Артем вытащил обойму. Пуста. Передернул ствол. Из затвора выпал патрон. Последний. Он вновь оттянул раму и засунул патрон в ствол. Пригодится. Завел машину, включил «дворники» и, стараясь не думать ни о чем, поехал в Москву.

Пока Артем добирался до города, значительно потеплело. Небо было по‑прежнему пасмурным, в воздухе порхали редкие снежинки. Но, соприкасаясь с лобовым стеклом, они тут же становились каплями влаги. Заносы на глазах превращались в громадные лужи. Пахло весной.
Дома, к своему удивлению, он застал мать. Не успев поздороваться, та с ходу поинтересовалась:
– Где же твоя собака?
– Пропала, – односложно ответил Артем, не собираясь вдаваться в пространные объяснения.
– Жаль, – удрученно заметила мать. – Хороший был пес. Надежный! Я к нему привыкла. Ласковое животное… Садись, поешь.
– После того как вымоюсь.
Артем отмокал в горячей ванне. Боль в теле не то чтобы уменьшилась, но несколько притупилась. На левой стороне груди багровел огромный синяк странной прямоугольной формы.
Думать ни о чем не хотелось. Однако тревожные мысли, как он ни гнал их прочь, не отступали. Похоже, все кончилось… Но кончилось ли? А дальше?.. Ведь погибли люди. Это Иван Николаевич… И Трофим Петрович. И профессорша?.. Жива она или тоже?.. Как бы там ни было, их обнаружат. Начнется следствие… Так или иначе выйдут на него. Тем более имеется свидетель. Эта экономка… домоправительница… как там ее… Марья Ивановна. В Трофима Петровича стрелял он, Артем. Кто поверит в сказочные истории о перевоплощениях… А Ивана Николаевича опять же загрызла Артемова собака. Значит, на него повесят и второе убийство. А там вспомнят про старца Колычева и его сожительницу… И, наконец, инцидент на пустынном шоссе… По совокупности, высшая мера наказания – расстрел! Может, пойти и сдаться? Хотя какая разница. Так и так – вилы! Сами придут, здраво рассудил Артем.
Он вылез из ванны, поплелся на кухню, вяло похлебал борщ. Есть не хотелось. Артем улегся на кровать. И спать не хотелось. Состояние тоскливой безысходности овладело им.
Все было настолько мерзко, что хоть в петлю лезь.
Подошла мать.
– Я тут прибирала и нашла вот это. – Она протянула Артему пестро раскрашенную картинку, в которой он тут же признал карту из колоды Таро. – Под тахтой валялась, наверное, ты обронил…
Артем взял карту, стал ее разглядывать. Внизу было написано «le Fou», сверху стоял номер «0», а на самой карте был изображен молодой человек в шутовском колпаке с бубенчиками и в пестрых одеждах клоуна. На плече он нес палку, к которой был привязан узелок, рядом бежала собака, очень похожая на сенбернара. Одна нога молодого человека была занесена над пропастью, но собака вроде бы пыталась помешать его следующему шагу.
Так вот почему не получилось у Трофима Петровича! В колоде просто не хватало одной карты, а для перемещения сознания, как он же сам и подчеркивал, должна присутствовать полная колода. Теперь все понятно!
Но что именно ему было понятно, наш герой вряд ли смог бы сформулировать. Он продолжал напряженно разглядывать карту, потом вскочил и бросился к книжному шкафу, достал «Французско‑русский словарь», нашел слово «le Fou». Ага – простофиля, шут, дурак… Ну так и есть. Ведь на карте изображен он сам. Глупец, бредущий неведомо куда, не имеющий цели в жизни. Точно он! Котомка – его неизменная брезентовая торба. Собака – пес, которого он подобрал в Плутаеве. Все сходится до мелочей! Если приглядеться повнимательнее и проявить некоторую фантазию, даже лицо нарисованного шута похоже на его физиономию. Невероятно! Артем вспомнил слова Трофима Петровича: «Дурак в раскладе не участвует, хотя неизменно присутствует».
Трофим Петрович не обратил внимания на отсутствие этой карты, потому что она не входила в число карт, составляющих треугольник, и поплатился за это. И тут уж совсем нелепые мысли пришли в бедовую голову Артема. Он вскочил с кровати, схватил шкатулку с колодой и стал внимательно разглядывать карты Старших арканов. Не удовлетворившись результатами осмотра невооруженным глазом, он достал мощную, десятикратную лупу и стал изучать рисунки при большом увеличении. Может быть, он сходит с ума, но в лицах карточных персонажей действительно усматривается большое сходство с реальными людьми. Например, карта с надписью «le Magicien» под римской цифрой «I». Вылитый Трофим Петрович! Или карта под номером «II» – «la Papesse». Агния! Дальше, дальше!.. Вот эта нагая парочка, стоящая, как видно, в райском саду, номер VI – «l'Amoureux», то есть «Влюбленные». Лица, хоть они и принадлежат молодым людям, удивительно похожи на мужа и жену Соболевых из города Плутаев. Карта под номером «LX». Надпись – «l'Ermite». Артем лихорадочно перелистал страницы словаря. «Отшельник!». Кого же он напоминает? Да, Марка Соломоновича Цесарского! Бред какой‑то!
Он стал перебирать и вглядываться в остальные карты колоды. Почти каждая сценка, нарисованная на том или ином листе, напоминала ему то или иное событие недавнего прошлого. Вот группа людей, размахивающих дубинками. Ну, ясно: битва на танцплощадке. Или человек с мечом в руке… Несомненное сходство с клевретом – Иваном Николаевичем. А вот двое нищих, мужчина и женщина, бредут по снегу к освещенному окну. Тут и думать не нужно. Их с профессоршей вчерашние приключения.
От этих странных сопоставлений у Артема сильно заболела голова. Он отложил карты, вновь улегся на кровать… Так что же выходит? Действительно все заранее срежиссировано? Но кем и для чего?! Трофим Петрович, помнится, говорил: «…подсказали умные люди… навели на тебя…» Что же это за умники такие? Да и люди ли они?
Голова теперь не просто болела, раскалывалась. Казалось, внутри нее трудится целая бригада строителей, вооруженных отбойными молотками. Артем в изнеможении отбросил карты в сторону и откинулся на подушку. Происходящее и вовсе потеряло всякую реальность.
Прошло дней десять. Наступил октябрь. Ненастье на дворе кончилось, пришли теплые погожие деньки, последний отблеск ушедшего лета. Все это время Артем почти безвылазно сидел дома, вздрагивая от каждого шороха. К картам не прикасался. Чего он больше боялся – вторжения потусторонних сил или появления вполне реальных представителей доблестной милиции – наш герой вряд ли мог сказать. Но ни те, ни другие не удостаивали его своим посещением. Даже телефон не звонил. Казалось, об Артеме все позабыли. С одной стороны, это обстоятельство радовало, с другой – тревожило. Как же так? Неужели все произошедшее настолько ничтожно?
Артем долго крепился, потом все же набрал номер телефона Колычева. Трубку на том конце провода никто не снял. Ладейниковой он звонить не решился. По утрам, сидя на кухне, он смотрел в окно, на резвящихся во дворе генеральских овчарок, и душа его наполнялась тоской. Какая у него была замечательная собака, и как нелепо он ее потерял. Эх, друг!..
Наконец Артему наскучило затворничество, да и повседневное существование требовало активности. Страхи отступили. Нужно добывать хлеб насущный. И он занялся привычным ремеслом. Дела, к его удивлению, пошли как нельзя лучше. Одна выгодная сделка следовала за другой, но некое неясное беспокойство не покидало нашего героя. И причина была даже не в возможных неприятностях со стороны карающих органов. Если уж на то пошло, к подобным поворотам судьбы он готов всегда. Не давало покоя случившееся с ним в недавнем прошлом. Оно требовало объяснения. Один раз Артем все‑таки решился, отправился в поселок на Соколе к дому, в котором обитал старец Колычев. Он остановил «Волгу» неподалеку от калитки и стал ждать, сам не зная чего. Дом производил впечатление нежилого. Ни в окнах, ни во дворе незаметно было ни малейшего движения. Артем вышел из машины. Ветер посвистывал в голых ветвях лип и яблонь, и хотя светило нежаркое осеннее солнышко, Артему почему‑то стало тоскливо. Он пару минут постоял возле калитки, не решаясь проникнуть внутрь. Мимо шла немолодая женщина с хозяйственной сумкой в руке.
– Вы не знаете, дома ли хозяева? – поинтересовался Артем.
– Давненько что‑то их не видно, – ответила она.
– Все ли с ними в порядке? Живы, здоровы?..
– Знаете, мы с ними не общаемся, – строго поджав губы, сказала женщина, видно, припомнив какую‑то обиду. – Да вы постучитесь…
Но наш герой, вспомнив висящего в петле старца, совету не последовал. Он сплюнул, сел в машину и завел двигатель… Неожиданно ему пришло в голову навестить заодно и Ладейникову. Благо, ее квартира находилась совсем рядом. С робостью он поднялся по просторной лестнице. Вот и обитая кожей дверь с солидной латунной табличкой. Артем, как и у калитки, некоторое время перетаптывался с ноги на ногу, не решаясь позвонить. Потом все же крутанул винт древнего механического звонка. Как обычно, долго никто не открывал, наконец он услышал приглушенное шарканье, и старческий голос из‑за двери произнес знакомое:
– Кого это черт принес?
Манефа!!! Не может быть!!!
Зазвякали запоры. Но Артем не стал дожидаться, пока отопрут, и опрометью рванул вниз. Только на первом этаже он остановился и прислушался.
Тишина! Лишь сердце стучит, как погнутый карданный вал. Стало трудно дышать, в глазах потемнело.
Неужели действительно Манефа?! Так чего проще подняться и убедиться, так это или не так. Все сразу станет ясным. Но никакая сила не заставила бы Артема сделать еще одно восхождение. На ватных ногах он поплелся к машине. Кошмар продолжался.
Больше попыток разобраться в том, что же все‑таки происходит на самом деле, Артем не предпринимал. Правда, вскоре он познакомился с неким собирателем, коллекционирующим игральные карты, причем не просто колоды, а все связанное с картами, начиная от ломберных столиков и кончая картинами, гравюрами и книгами, посвященными игре. Сам того не желая, Артем вдруг обмолвился, что у него имеется уникальная колода Таро. Коллекционер необычайно заинтересовался. Он просил, даже умолял показать ему карты, и Артем сдался. Он продемонстрировал шкатулку с пятиконечной звездой на крышке и ее содержимое. Карты потрясли собирателя. Он сулил за них любые деньги, однако получил категорический отказ. Был предложен весьма выгодный, с его точки зрения, обмен, и вновь наш герой не поддался на уговоры. Даже если бы коллекционер предложил десятикратно увеличенную сумму, Артем, сам не понимая почему, не расстался бы с колодой. Коллекционер попросил дать ему карты хотя бы на время, для изучения. И это предложение было со смехом отвергнуто.
– Скажите спасибо, что я их вам вообще показал, – заявил Артем в заключение разговора. – Эти карты бесценны. Некогда они принадлежали миланским герцогам Сфорца, – продемонстрировал он осведомленность.
– Вряд ли, – отозвался специалист. – Карты, конечно, очень старые и драгоценные, но к знаменитой колоде Сфорца‑Висконти они вряд ли имеют отношение. Та колода была изготовлена в 1428 году к свадьбе Бьянки Марии Висконти с Франческо Сфорца известным художником Бонифацио Бембо. На ней нет ни номеров, ни поясняющих надписей, а рисунки имеют только Старшие арканы. Скорее всего, ваша колода сделана лет на сто позже, причем где‑нибудь во Франции, судя по языку надписей.
– Утверждают, что эти карты сработаны из кожи великих грешников самим Люцифером, – сообщил Артем.
Коллекционер засмеялся:
– Карты Таро всегда окружали зловещие легенды. Судя по перевернутой пентаграмме на крышке коробочки, которая является знаком дьявола, эта колода, скорее всего, действительно использовалась в черной магии…
«И совсем недавно», – произнес про себя Артем.
– А что касается человеческой кожи, – продолжил собиратель, – то они и в самом деле изготовлены из материала типа пергамента. В чем, кстати, нет ничего удивительного. Поскольку в старину кожа часто использовалась для подобных целей. Поразительны изображения. По тонкости и мастерству они не уступают рисункам Часослова герцогини Беррийской, считающегося эталоном средневековой миниатюры. Но даже сами краски вызывают удивление. Они словно люминесцируют – излучают слабый свет. Потрясающая вещь! Продайте, дорогой…
Но глупые мольбы нисколько не тронули Артема. Упиваясь собственной значимостью и приобщенностью к великим тайнам, он покинул незадачливого коллекционера.
Длинными осенними вечерами Артем лежал на тахте, глядел в потолок и размышлял.
С чего все началось? С покупки у старухи византийских эмалей или еще раньше? С Ладейниковой?.. Со знакомства с Колычевым?.. Какова роль старца в этой истории? Трофим Петрович, скорее всего, знал Колычева… Если и не лично, то, во всяком случае, был наслышан о нем. А если старец из той же компании? Что Артем, собственно, о нем знал? Из старинного рода… брат живет во Франции… И только! А Манефа, Ладейникова?.. О них ему известно еще меньше. А если все произошедшее – просто тщательно срежиссированный и искусно разыгранный спектакль? Но опять же, для чего?! А для того, сообщил внутренний голос, чтобы завлечь тебя в дьявольские сети. Но какой Артем представляет интерес для владыки бездны?
Этот вопрос так и остался без ответа.
А может, между небесами и тьмой ведется некая игра, сродни карточной? Артем нервно засмеялся. На звук его заливистых рулад прибежала мать. Она тревожно посмотрела на сына:
– Ты чего, Артемка?
В последнее время Артем нередко ловил на себе ее изучающий, обеспокоенный взгляд.
– Не волнуйся, мама, с ума пока что не сошел.
Она горестно покачала головой, но ничего не сказала. Видимо, подобный ответ ее ничуть не разубедил.
«Допустим, карты действительно волшебные, – продолжал размышлять наш герой, – и с их помощью можно вступить в контакт с дьяволом. Что бы такое у него можно потребовать в обмен на душу? Богатство, власть?.. Или, возможно, нечто подобное желанию Трофима Петровича?»
Так ничего и не надумав, он тихо засыпал, объятый сладкими предчувствиями.
Однажды, когда Артем остался дома один (мать решила последний раз в нынешнем году переночевать на даче), он взял в руки коробочку с пятиконечной звездой на крышке. А что, если попробовать?! Расклад он прекрасно помнил.
Был самый конец октября, тридцать первое число, понедельник… За окном шел дождь, к вечеру превратившийся в мокрый снег. На душе было так же слякотно, как и на улице, но как только Артем взял в руки карты, тоска вмиг сменилась непонятно чем вызванным возбуждением, которое все нарастало и нарастало.
Итак, нужно выложить треугольник, вершина которого – карта «Волшебник». Дальше, кажется, вот так… Он тщательно выкладывал карты, стараясь унять дрожь в руках. В центр треугольника помещается пятнадцатый аркан «Дьявол». Как будто все? Или нет… Кажется, нужно поменять местами карты «Повешенный» и «Башня». Ну, и…
Ничего не происходило.
Значит, все‑таки чепуха, обман…
Неожиданно люстра мигнула и потухла.

Глава 22
ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ ЩЕЛИ…

Позвольте представиться: 
Я крут и богат, 
Давно пасу вас, 
Направляя вас в ад. 
Роллинг Стоунз «Симпатия к дьяволу»  

Кто там, черт возьми, с электричеством балуется?! – заорал Артем, нервы которого были напряжены до предела.
Ответа, естественно, не последовало. Артем взглянул на расклад. Карты слабо светились в темноте. Ярче всего фосфоресцировала та, что лежала в центре треугольника.
Тут наш герой вдруг заметил: в комнате заметно похолодало. Он поежился. С чего бы вдруг? Отопление в доме включено почти неделю назад, и последнее время в квартире даже ощущалась духота. Наверное, на кухне распахнуло ветром окно, решил Артем и хотел подняться, когда почувствовал: в комнате он не один. Некто или нечто находилось в дальнем углу комнаты. Он отчетливо ощущал чужое присутствие. Тягостное оцепенение навалилось на Артема. Тело превратилось в ком студня, ноги стали ватными, а сознание заполнил тот не передаваемый словами ужас, от которого шевелятся на голове волосы. Дыхание вмиг перехватило, он судорожно зашлепал губами, словно выброшенная на берег рыба.
Между тем холод в комнате стал и вовсе нестерпимым. Мороз обжигал легкие. Однако, видимо, именно это обстоятельство помогло Артему прийти в себя. Он так и остался сидеть перед столом со слабо мерцающими картами, но нашел в себе силы произнести:
– Кто здесь?
Вопрос прозвучал еле слышно и, возможно, не достиг ушей вопрошаемого.
– Кто здесь? – повторил он чуть громче.
– Да не шуми ты, Артюша, – послышалось из тьмы. Артем узнал голос старца Колычева.
– Михаил Львович? – только и смог произнести наш герой.
– Он самый, Артюша, он самый…
– Но вы же… умерли… Или все‑таки живы?
– Однако ты совсем не поумнел, – отозвалось из потемок.
– Почему здесь так холодно?
– Привычный для меня температурный режим. Ведь я сейчас нахожусь в холодильной камере среди невостребованных тел. А ты даже не побеспокоился о своем друге и наставнике. Мог бы поинтересоваться…
– Но я… Мне…
– Знаю, знаю! В последнее время пришлось нелегко. Только это обстоятельство тебя и оправдывает.
Повисло длительное молчание. Артем начинал приходить в себя. Присутствие старца, или кого бы там ни было, но именно в образе Колычева, почему‑то немного успокоило его. Привычные интонации, знакомый ироничный говорок… Артем судорожно перевел дыхание.
– Но зачем вы пришли? – только и смог произнести он.
– Как зачем? Ты же сам меня вызвал. Карты на столе…
– Я не хотел…
– Что значит – не хотел? Хотел, именно хотел! Зачем уж теперь отпираться. Да и для чего тогда затеяна вся эта игра?
– Какая игра?
– Да с твоей персоной.
– Не понимаю…
– Ты и впрямь идиот. Неужели до сих пор не догадался? Все, что происходило с тобой, на самом деле – игра! Карты для чего мною придуманы? Ну, дошло?! Хотя таких, как ты, лучше всего использовать в городошной партии. В качестве рюхи. Уж больно ты, братец, туп!
– Но если я дурак, то какой представляю интерес? – резонно возразил наш герой. Он уже совсем освоился в общении с духом.
– В том‑то и игра! Знаешь, в шахматах пешка при особых условиях становится ферзем? Так и с тобой… Особенность твоя, мил друг, в том, что в тебе хорошего и плохого как раз поровну. Равные пропорции, так сказать.
– Откуда это известно?
– Взвесили, разумеется. Те, кому должно этим заниматься. И решили поставить на кон твою бессмертную душу. В какую сторону она качнется.
– Так, значит, вы с самого начала… Неужели еще в пятидесятых, когда я с вами познакомился?!
В ответ послышалось знакомое хихиканье:
– Да нет же, Артюша. Временные рамки несущественны. Ты смотришь на происходящее согласно своим человеческим меркам, но для данного случая подобное восприятие не подходит. Вот и меня ты персонифицируешь со старцем Колычевым, а ведь это неправильно.
– Извините, я еще не привык к общению с… э‑э…
– С нечистой силой, хочешь ты сказать? Не стесняйся в выражениях. Будь смелее…
– Но мне все‑таки не ясно. Почему именно я стал ставкой в вашей игре? Все эти доводы о равном соотношении добра и зла меня, откровенно говоря, не убеждают.
– Это твое дело, верить или не верить. И зря думаешь, что ты – некое исключение, уникум. За людские души, все без исключения, постоянно ведется борьба. Она принимает различные формы. Надеюсь, уяснил?
– Хорошо, допустим… Выходит, и вы, и Ладейникова – как карточные фигуры?
– Молодец, начинаешь соображать.
– А какие средства использовала противоборствующая сторона?
– Ну, как же! Эмали… Святые вещицы. Пуля‑то куда попала? Вот именно – в эмаль. И она спасла тебе жизнь. Собака эта появилась… В роли ангела‑хранителя выступала… Можно дальше продолжить. И те, с кем ты общался, ведь они все разные… Вот перед тобой на столе лежат карты. Так называемый «Расклад Люцифера». Каждая из карт – конкретная личность. Да ты, думаю, и сам подметил.
– Если каждому действующему лицу соответствует какая‑то карта, то, значит, и мне тоже. Какая именно?

– Неужто до сих пор не догадался? А пора бы уж. Единственная карта, не участвующая в раскладе, – «Дурак». Нулевая карта Старших арканов. Ноль! Круглый ноль!!! Усек? Кстати, если ты помнишь, у твоего дружка, как там его?.. запутался, слишком много имен он носил, последнее, помнится, Трофим, – как раз и недоставало этой карты, поскольку ты ее обронил. Так вот. Тебя олицетворяет именно эта карта.
– Ладно, пускай – дурак. Но неужели от меня ничего не зависит? Что же я – сухой листок, который бессмысленно носится по воле ветров?
Впервые невидимый собеседник Артема замялся. Не то он обдумывал ответ, не то просто не знал, что сказать.
– А сам ты как считаешь? – наконец произнес он.
– Если судить по тому, как вы обошлись со своим верным слугой Трофимом Петровичем…
– Этот тупой солдафон возомнил о себе невесть что, – перебил Артема голос из мрака. – Посчитал себя чуть ли не ровней. К тому же отпущенный ему срок просто‑напросто истек. И тем не менее он прожил очень неплохую жизнь, да к тому же и не одну.
– Но, насколько я понимаю, он сеял только зло.
– Это как посмотреть. Хотя, конечно… Много душ направил прямой дорогой в пекло.
– И меня ждет подобный удел?
– Само собой.
– А что же я получу взамен?
– Власть! Огромную власть! Ведь ты же о подобном всегда мечтал. А власть – это слава и деньги. Как раз то, что ты любишь больше всего на свете. До сих пор ты ковырялся в навозной куче, пытаясь отыскать перл, теперь же будешь осыпан жемчугом. И главное, ты значительно удлинишь свое бытие. И что в результате теряешь? Милосердие? – Из тьмы хмыкнули. – Вещь по нынешним временам бесполезная. Да и много ли его в тебе?
– Значит, все решено за меня?
Вновь возникла многозначительная пауза.
«Решено?..» – повторил про себя Артем. Власть, деньги, слава… Все это замечательно, но к чему в конце концов приведет?.. Кто‑то или что‑то дергает тебя за ниточки, заставляет выделывать кренделя ради некой известной лишь ему одному цели. Ты не личность. Вообще никто. В лучшем случае пустое место, ну а в худшем… Да, твои возможности как будто безграничны. Но это лишь иллюзия. Фактически ты просто раб. Даже не раб, а так… клякса на промокашке.
А способен ли ты на Поступок? Именно так, с большой буквы.
Артем вспомнил пса. Тот, не раздумывая, бросился под пули, защищая его. Но ведь это собака! Она и существует для того, чтобы оберегать людей. У нее нет выбора, работает лишь инстинкт.
Э‑э, нет! Лукавишь… Пытаешься найти себе оправдание.
– Так ты решил? – прозвучало из мрака.
И эта нечисть требует решения… Значит, не все так просто. Поступок! Единственный, который бы оправдал твое существование… Неважно, что никто не узнает. Главное, ты сам…
В кармане пижамной куртки Артем нащупал «дамский» пистолет, оказавшийся у него после памятной ночи. Последнее время, непонятно для чего, он всегда носил пистолет при себе. В нем остался всего один патрон… Последний!
Выстрелить во тьму? Но что это даст?
Выбор… Есть ли выбор?!
Ладонь сжала удобную рубчатую рукоятку.
Наверное, все же есть. Иначе и быть не может. Человек вправе выбирать, какой дорогой идти, за кем следовать.
Рука медленно потянула оружие из кармана.
Поэтому и не отвечает тьма на вопрос: за кем решение? Ясно, за кем. За ним самим.
Пистолет уже извлечен, осталось принять решение.
Коленки заходили ходуном. Сердце забилось в груди, как паровой молот. Дышать вдруг стало нечем…
Итак, решайся!
Артем, почти в беспамятстве, поднес дуло к виску и нажал на спусковой крючок…
Грохот… Страшный удар…
Последнее, что зафиксировало угасающее сознание, – чьи‑то отчетливые слова, произнесенные гулким, металлическим голосом: «Выбор сделан!»

Артем проснулся поутру и первым делом схватился за голову. Все в порядке? Но как же так?! Неужели приснилось? Но сон не может быть таким отчетливым и ярким. Он помнил каждую деталь, мельчайшие подробности. Приятная тяжесть пистолета, прохлада его рукояти… Где, кстати, пистолет?
Артем проверил карманы пижамной куртки, заглянул под подушку. Оружие пропало. А карты?! Ведь они лежали на столе? Но и колода Таро исчезла. Не было даже коробочки с пятиконечной звездой на крышке. Сон?!! Чепуха, какой может быть сон.
Артем зачем‑то отворил балконную дверь и выглянул на улицу. С серых небес падали редкие снежинки, на дворе резвились генеральские овчарки, и их хозяева, как всегда, лениво переругивались между собой. Все как обычно.
Внезапно наш герой почувствовал неизъяснимое облегчение. Словно огромный груз свалился с его плеч. Похоже, все кончилось. Он все‑таки сделал выбор. И выбор как будто правильный. Фантасмагория закончилась, нужно было жить дальше. Но как?
– Стану полезным членом общества, – стал вслух рассуждать Артем. – Брошу спекулировать, женюсь на Дашке, пойду работать в Мосархитектуру проектировщиком. Буду честно трудиться на благо социалистической родины, строить голубые города…
Нужно заметить: произнося этот бред, Артем и сам в него верил. Спасенная душа ликовала.
Вот, в общем‑то, и все. История противостояния адским силам на этом закончилась. Бред! – скажет просвещенный читатель, если у него, конечно, хватит терпения дочитать эту книжицу до конца. – Бред и еще раз бред!!! Никакого дьявола не существует! Господь бог – еще куда ни шло. Он, может, и есть, где‑то там, на небесах… А дьявол? Чепуха! А если и допустить, что нечистый все ж имеет место быть, то станет ли он шнырять в толпе, как последний карманник? Какой ему интерес завладеть жалкой душонкой какого‑то мелкого проходимца? Возможно, и прав многоопытный читатель. Нет никаких демонов, а все безобразия, что происходят вокруг, результат смены экономических формаций и несварения желудка у отдельных представителей власть имущих.

И еще один штришок в заключение.
Через пару деньков томившийся от безделья Артем знакомой дорогой забрел в Столешников переулок. Возле комиссионки его остановил мальчишка лет тринадцати в плохоньком пальтишке и облезлой ушанке. В руках он держал мешок из‑под картошки.
– Эй, дядя! – окликнул пацан Артема.
– Чего надо?
– Может, глянешь? Вещь имеется старинная… От бабки осталась. Деньжонки край нужны, жрать дома нечего… Деревенские мы… Сказали добрые люди сюда сходить…
Артем хотел было отмахнуться от надоеды, но неистребимое профессиональное любопытство взяло верх. Он указал рукой на подворотню, приглашая следовать туда. В полутемном проеме селянин достал из мешка приличных размеров икону, и подворотня словно озарилась веселым пасхальным светом. Сверкала и бросала блики на закопченные стены позолота, украшающая древнюю доску. Одного взгляда Артему было достаточно, чтобы определить ценность иконы.
Он поднял глаза на мальчика. Бледное, без единой кровинки лицо. Синие обветренные губы… Где‑то он уже видел этого недокормленного ребенка. Глаза уж больно знакомые. Блеклые и водянистые серенькие глазки, но посмотришь в них, и чудится, что проваливаешься в бездонную яму… Где же он встречал этого пацана? И память немедленно подсказала – где. Берег Пахры… Рыбак… Потом Плутаев… Танцплощадка… Глаза… Именно эти наполненные мраком, абсолютно не детские глаза. Все внутри Артема похолодело.
– Ты кто? – спросил он шепотом. – Ты кто?.. – Голос его почти сбился на крик.
Мальчик слабо и как‑то криво, одной стороной лица, усмехнулся, потом поднес грязный палец к губам…